Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Правда? — Мои родители не из Египта родом, но когда мой отец сюда приехал, у него был друг-египтянин с этим именем. До того отец такого имени не слышал, и оно ему всерьез понравилось, так что, когда я родился, он это имя дал мне. Самое смешное, что он его произносит неправильно. Или, по крайней мере, не так, как слышал от своего друга… — А как его надо произносить? Я полушутя привел различные произношения моего имени: исходное арабское, никак не похожее на то, как называли меня родители, и отличающееся еще и от того, как выговаривала его учительница, ставившая мне американское произношение. С тех пор оно так и осталось. — Так почему же ваши родители не могли произнести его правильно? — Они не говорят по-арабски. — Они не арабы? — Да нет, они из Пакистана, хотя фактически родились в Индии. Но это долгая история. — И вы все переехали сюда из Пакистана, когда вы еще ходили в детский сад? — Я здесь родился. Он помолчал секунду, снимая пушинку с жесткого фетрового купола широкополой форменной шляпы. Где-то с наветренной стороны от нас в воздух поднимался сладковатый аромат горящей яблони. — А где именно родились? – спросил он, внезапно испытующе. Стало ясно, что я где-то допустил ошибку. — В Висконсине, – ответил я, и это тоже было неправдой. Хотя почти все детство и отрочество я провел в Висконсине, родился я на Стейтен-Айленде. Но ответ «Висконсин» казался более сильным ходом в этой борьбе вокруг складывающегося у Мэтью впечатления. — Не бывал, – сказал он. – Я вот как раз эту книгу прочел, «Смутную башню». Слышали о ней? — Она же в прошлом году «Пулитцера» получила? — Она просто потрясающая. — Я знаю автора, Лоуренса Райта. Потрясающий человек. Я недавно познакомился с Лоуренсом – или Ларри, как он представился, – на читке пьесы, которую он написал об итальянской журналистке Ориане Фалаччи. Потом мы разговаривали – не думаю, чтобы он эту встречу запомнил. Я его спросил тогда, не глубже ли на самом деле его сочувствие фраппирующим взглядам Фалаччи на ислам, чем он позволил себе показать в написанной им пьесе. Короче говоря, я преувеличил свою симпатию (и свою близость) к этому знаменитому писателю с очевидной целью просигналить свое дружелюбие, чтобы патрульный Мэтью отдалился от подозрений, которые, как я уже боялся, в настоящий момент у него возникли. — Вы знаете, – продолжал он, – я ж вообще не знал, что человек, возглавлявший всю ту команду угонщиков, был из Египта. Я почему-то думал, что он из Ирака. А оказывается, там из Ирака никого не было. Ни одного человека. В основном это все саудовцы. А Атта, Мохаммед Атта, руководитель всей группы, он был из Египта. Даже из Каира. – Вот так быстро мы через лучшего друга моего отца перешли к теме Атты. – Мой дед был в Каире во время мировой войны. У нас есть его фотография на фоне пирамид. В детстве я мечтал поехать туда, когда вырасту, постоять, где дед стоял. Понятия не имел, какая же у них к нам ненависть. – Я прикусил губу – в буквальном смысле слова – и кивнул, надеясь, что мое молчание сойдет за почтительное. – Должен сказать про тех парней, что вообще воплощение зла, – продолжал полисмен Мэтью, – после этой книги я почти стал их понимать. Не поймите меня неправильно, не то чтобы у меня появилось сочувствие к ним или к им подобным. Звери – они звери и есть. Но… понимаете, когда видишь, что происходит у них в странах и как для них все перемешалось, когда видишь, как там людям трудно жить, – ну, начинаешь понимать, каким они видят мир. Понимаешь, как они приходят к мысли, что во всем виноват Диснейленд. |