Онлайн книга «Элегии родины»
|
Но лишь в тот вечер, когда мы вернулись из Воневока, отец наконец признал, что его чувства к Трампу изменились. Он признался, что не узнает человека, с которым был знаком четверть века тому назад. Может быть, давление и критика, которых у любого президента есть весомые причины ожидать, усилили в нем то, что было искаженным, плохо подготовленным и уязвимым. Может быть, правда, что в конечном счете он не был скроен для этой работы, и теперь из-за этого страдает страна. Отец свернул крышку последней бутылке пива, купленной нами в «Квик марте», глотнул, помолчал. Потом наконец вернулся во внешний мир и просто сказал: — Трамп был большой ошибкой. * * * Султана я не видел уже лет пять, если не дольше. С той поры он обрел веру, что сделало его объектом довольно ощутимых насмешек со стороны отца – по крайней мере, так я понимал всегда, когда слышал, как отец говорит с ним по телефону. Разговаривали они так много и так регулярно, что я могу лишь воображать, как утомили Султана эти постоянные шпильки. Видимо, Султан выдавал не меньше, чем получал, но все равно я не понимал, зачем он это терпит. На следующий день, в субботу, оказавшуюся еще и днем моего рождения, мы с отцом приехали в аэропорт и ждали в ресторанном дворике, пока самолет Султана приземлится. В какой-то момент отец вышел позвонить по телефону – по крайней мере, так он объявил с некоторой официальностью, большей чем обычно или необходимо. Все это разъяснилось, когда через десять минут он вернулся с подарками: свитером с эмблемой «Грин-Бэй Пэкерз» и шоколадным круассаном. — Еще я хотел тебе книгу купить какую-нибудь, но не мог сообразить, какие тексты ты еще читаешь. — Свитер отличный, пап. — У тебя же свитера нет? — Нет. — И я знаю, что ты шоколадные круассаны любишь. — Ну, да, на завтрак. — Можешь его съесть завтра. — И еще приятно знать заранее, что будет на завтрак. Отец пожал плечами. — Вот он, – сказал он, поглядев на стойку с телевизорами над нами. — Прилетел его самолет? — Я имел в виду Дэйва, но да. Похоже, только приземлился. – Ряды голубых экранов показывали прилеты и вылеты, еще на каком-то был Дэвид Леттерман в качестве гостя какой-то дневной передачи в Бэрбанке. – Не знаю я насчет этой бороды. Рад, что твоя мать такого не видела. — Ага. Я точно уверен, что она не села бы в самолет вместе с бородатым. — Ее бы это возмутило. – Смешок отца сменился заряженным молчанием. Я понимал, что он вспоминает ее, и подумал, что почти вижу ее образ у него в глазах. Он улыбнулся: – Как когда она позвонила его врачу… — Чьему врачу? — Врачу Леттермана. Она тебе не рассказывала? Когда ему пять шунтов ставили? Это было где-то, кажется, лет двадцать назад. — Кажется, я помню, как ему делали шунты, но вот чтобы она звонила… — Она без всякого стеснения позвонила в интенсивную терапию пресвитерианской больницы Нью-Йорка. Притворилась, что она врач из его команды. И спросила у меня точные слова, которые бы я сказал, звоня по междугородней, чтобы узнать новости о пациенте. — Ты шутишь! — «Это говорит доктор Ахтар, мне нужна сводка о состоянии мистера Леттермана», – изобразил он ее голос. – Твоя мать умела быть обаятельной, если хотела. Фамилию одного из врачей она нашла в газете. И прямо попросила его к телефону. |