Онлайн книга «Элегии родины»
|
Была еще одна причина, почему я молчал: я чувствовал, что его мнение меняется. В начале мая журнал «Тайм» сообщил, что президент берет себе два шарика мороженого на ужинах в Белом Доме, а гостям подает только по одному. Отец в тот же день прочел, что Трамп уволил директора ФБР Джеймса Коми – маловероятное соседство новостей, которое вызвало краткое и нехарактерно раздраженное замечание отца о его давнем знакомце, ныне лидере свободного мира. — Отчего он такой мелочный? – спросил отец в этот вечер по телефону. К середине августа, после факельного шествия белых супрематистов в Шарлоттсвиле – и после того, как через три дня президент отказался осудить его организаторов, – лояльность отца, видимо, покачнулась. Ежедневные каскады оскорблений и вранья, глупая недоброжелательность, неустанные действия, чтобы обратить на себя внимание, – все это перестало забавлять. Ранее отец бывал склонен видеть в этой дисфункции определенный вызов, бойцовскую дерзость. Но сейчас, когда Трамп в Шарлоттсвиле брал под защиту «хороших людей на обеих сторонах», отец не мог скрыть неверия. Через неделю, когда из-за этого скандала слетел Стив Бэннон, отец сказал просто: «Вот это хорошо. Может, сейчас Дональд сможет наконец делом заняться». Но в сентябре, во время поездки домой на уикенд, когда я смотрел сводку новостей с нарезкой из президентских выступлений этого дня в Алабаме, когда разнузданной орущей толпе он обещал, что построит для этих людей «большую красивую стену»… Отец, мариновавший стейк на кухне в пределах слышимости, в перерыве на рекламу повернулся ко мне и сказал: — Хорошо бы он перестал говорить об этой стене. – Я кивнул, но ничего не сказал. Отец продолжал: – Потому что какой в ней смысл? Стена никого не удержит снаружи, под нее просто можно подкопаться. Мы так делали в детстве. — Ты подкапывался под стены, когда был мальчишкой? — В деревне. Когда мать запирала нас с сестрами в комнате, пока не начнем ее умолять. Я выкопал дыру, и мы могли уходить и возвращаться. А она так и не узнала… — Пап, я не думаю, что тут цель – не пустить людей внутрь. — А в чем же? — Дать им, на чем зафиксировать внимание. Классический прием повествователя: видимая, ощутимая цель. Вот тогда публика начинает болеть за героя. — Ощутимая? — У всех хороших историй – одна и та же форма. Начало устанавливает цель, чем ощутимее, тем лучше. В середине мы смотрим, как идет бой за продвижение к этой цели. Конец – это то, что случается, когда цель достигнута или когда движение к ней потерпело крах. Вот что я постоянно говорю на лекциях: чем дольше середина, тем лучше история. Середина – это когда мы все еще не знаем, чем кончилось. Вот тогда нас больше всего интересует, что происходит. И как можно дольше удерживать внимание публики к погоне за целью без развязки этой погони – вот это и есть мастерство. — Так что, быть может, стена ему и вовсе не нужна? — Меня бы это не удивило. Пока стены нет – у него есть противник. Люди, которые мешают ее построить. — Это как игра, – сказал он. — Игра? — Ну, матч какой-нибудь. Больше всего тебя захватывает, когда ты смотришь, еще не зная, кто выиграет. — В этом вполне может быть смысл. — Ничего себе шуточка, – сказал он, возвращаясь к своей миске с маринадом. |