Онлайн книга «Элегии родины»
|
Отец промокнул ей губы салфеткой и встал. — Лублууу, лублууу тбя-ааа, – пробулькала она. — И я тебя люблю, амми. Очень-очень люблю. Она подняла голову и закрыла глаза, подставляя чуть выпяченные губы. Я замялся. Конечно, я хотел ее поцеловать, и она уже и без того умирала, и уж точно очень маловероятно, почти невероятно было бы, что она заболеет от простого соприкосновения губ, которого ей хотелось, но все равно: даже малейшая возможность заразить умирающую мать сифилисом – вполне законная причина для колебаний. Я наклонился и ощутил прикосновение ее рта – чуть еще влажного после еды – на своей щеке. Повернувшись, я тоже поцеловал ее в щеку. После этого она обмякла в своих подушках и закрыла глаза. Я повернулся и увидел, что отец сердито смотрит на меня из кухни. — Выйдем, – бросил он коротко. Мы вернулись в гараж, и я ему рассказал, что врач заподозрила сифилис, внутримышечно ввела мне антибиотик, результат анализа через три дня, до тех пор мне вести себя осторожно. — И не целуй мать, – буркнул он, повернулся и пошел обратно в дом. Вот тут мое внимание привлек тот дискомфорт, который я уже какое-то время ощущал между ног. Это был стояк, и не в обычной неопределенной форме: в основном твердый, где-то нет, вполне корректируемый пальцами, – немного крови, потерявшейся на обратном пути к сердцу. Нет, это была полностью развернутая эрекция, как я сейчас помню, но без малейшего оттенка удовольствия или сексуального ощущения. Никакой нетерпеливой пульсации желания, никакого обещания его исполнения. Просто твердая ноющая боль. Я вернулся в гостиную и тихонько сел в кресло рядом с дремлющей матерью. Я смотрел и слушал, и ее тихое похрапывание выдавало явное напряжение дыхания, и легкая испарина на лбу была сигналом возврата, погружения в тесный черный мешок боли. Этот образ принадлежит Толстому в его поздней повести о ничем не примечательной смерти пустого чиновника. «Смерть Ивана Ильича» входила в число любимых книг матери. Она дала мне ее, когда я учился в школе, и с тех пор я много раз эту книгу перечитывал. Сейчас, когда мать умирала, я снова взял эту книгу. Конечно, это был способ почувствовать себя ближе к ней, но при этом еще и наполнить ее безгласное страдание говорящим смыслом. Читая рядом с ней, я поднимал глаза от страниц и думал, не стал ли славный конец повести Толстого – когда смерть обертывает Ивана Ильича своим простым светом – уже сейчас виден и ей. Думал, не обернулась ли ее жалость от ее собственных страданий к нам, все еще находящимся в плену самообмана, будто мы живем. Иван Ильич на смертном одре сожалел о том времени, что потратил на внешнее, на потребность выглядеть достойно в чужих глазах. Я знал, что у матери другие сожаления, свои. Я знал, что она ощущает, будто ее жизнь прошла мимо нее. Всегда подозревал, что она сожалеет о браке с моим отцом, хотя я еще не знал тогда о ее чувствах к Латифу. Она говаривала иногда, что рак к ней возвращается, потому что пытается что-то ей сказать. И только когда она умерла и я прочел ее дневники, тогда появилось некоторое понятие, какое сообщение она могла в этом видеть. Когда опухоль впервые обнаружили, она уже оплела позвоночник, и никакой операцией ее было не удалить. Мать проходила химиотерапию три раза за тридцать лет и была решительно настроена больше себя этому не подвергать – а это значило, что на этот раз она смирилась с мыслью умереть от болезни. Естественно, без агрессивного лечения химией опухоль постепенно захватила все уголки и системы организма. Сейчас, когда жизнь матери близилась к концу, если график последовательных приемов викодина или демерола или оксикодона или морфина (или сочетания препаратов, которые назначил ей отец) давал хоть малейший сбой, все ее тело начинала терзать боль. |