Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Теперь осознаю: была какая-то логика в том, что спектакль не случился. в нём не нуждались, его не ждали. Английский художник Тим О’Брайен понимал важность постановки шекспировской пьесы в это время и в этом городе, но мы с ним были одиноки, как Гамлет на свадьбе матери. И, наверное, со стороны выглядели сумасшедшими. Звучали трубы и залпы салютов. Большинство пребывало в ощущении, что связь времён восстанавливается. Сомнения и колебания были не в чести. Вновь требовался неунывающий герой. Звучали призывы создавать нечто светлое, жизнерадостное, оптимистическое – то, что нужно народу. Опять речи от имени народа. Теперь уже не советского. «Будут у нас свои» «Будут, будут у нас свои, латышские режиссёры!» – неистовствовал ветеран райнисовского театра Харий Лиепиньш. Ещё один деятель председательствовал на собрании. Кто и зачем привёл их в чужой театр? До сих пор не прощу себе, что не задал этого вопроса. Хотя ясно – агрессия и хамство вызывают оторопь… Этим собранием завершался первый тур пристрелки по театру. Она была инспирирована под видом обсуждения нашей работы Союзом театральных деятелей. Что-то в этом роде. Дескать, поступают тревожные сигналы, ситуация непростая – надо поговорить. И заговорила дочь кузнеца. И на редкость талантливая, но уже в летах актриса-травести, о ролях которой пеклась молодёжная газета. И профсоюзный лидер, рвущийся в режиссуру. И актриса, долгие годы носившая маску ханжеской святости, знать не желающая о язвах жизни. Раньше она хорошо играла Сарру в «Иванове», а ныне, в ответ на поздравление с Рождеством, желчно процедила в духе Шабельского: «Разве вы празднуете? Я думала, вы отмечаете только праздники вашего учителя». На собрании она сокрушалась, что я очень изменился. Ей вторили другие дамы. Они то плакали, прижимая к глазам платочки, то закрывали лицо руками, словно им было невмоготу вынести метаморфозы, происшедшие со мной, то вскакивали, и в порыве гнева истошно вопили. Чудеса! Я всегда сочувствовал им, одиноким женщинам с неустроенной личной жизнью, неудовлетворённой женской судьбой, но теперь, глядя на эти раскрасневшиеся лица и воспалённые глаза, вспоминал рассказы о роли подобных истеричек в приходе ефрейтора к власти, которые раньше казались преувеличенными, о растерянности грузинской интеллигенции перед неистовыми гамсахурдистками. Они кликушествовали. Смутно помню, что несли. Часто выходил курить, да и не хотел запоминать мелочи, ловить блох. Твёрдо решил не маневрировать, а ответить, попытаться привести их в чувство, достучаться. Вдруг услышат. У меня вырвалось что-то об опасности обособленности; о пути русского искусства, мировую славу которого составили Станиславский (с примесью французской крови), полуармянин Немирович-Данченко, осетин Вахтангов, немец Мейерхольд, еврей Таиров, грузин Марджанов; о примитивном толковании национального в искусстве, о Някрошюсе, спектакли которого сделали для литовского театра неизмеримо больше, чем поделки на местном материале, о поразительно грузинском Шекспире Стуруа. Я им – об опасности провинциализма и ангажированности улицей, они в ответ – «Будут, будут у нас свои…». Меня не смущали ни крики, ни улыбочки, ни толстяк из первого ряда, который направлял в мою сторону микрофон, всем своим видом демонстрируя – говорите, говорите, мы записываем! Потрясён я был тем, что всё это происходит в стенах нашего театра. Бесцеремонностью, с которой в него ворвались чужие люди и что никто (и прежде всего я) не решается сказать – кто вы, милые? откуда забрели? какое отношение имеете к этому театру? |