Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Если бы вновь… Чтобы осадить ненужные мечтания, директор моей школы говорила: «Если бы да кабы во рту выросли грибы…» Спектаклю четырнадцать лет. Вначале Гаев, напоминая сестре о том, что они вместе спали в детской, удивлялся: «А теперь мне уже пятьдесят один год, как это ни странно». Потом я скорректировал цифру до шестидесяти, затем махнул рукой… Часто потешаются над тем, что Книппер исполняла Раневскую до глубокой старости. Напрасно. Есть пьесы, которые многое позволяют. Эстонец Анс Эскола в шестьдесят играл Гамлета. И Любовь Раневская неподвластна времени. Что до чувственной стороны её натуры, как говорится, горбатого могила исправит. И Гаев человек вне возраста. Но никаких страстей. Он к ним относится по касательной, а если решит вмешаться, получится кавардак. Нужен Дрейден, чтобы точной интонацией или жестом рассказать о Гаеве то, что он сам от себя скрывает. Сергей это может, и, глядя на него, понимаешь, сколько актёров играют так, словно у них нет рук и ног (значит – и головы). То, что и Дрейден, и Литвинова – артисты рукастые, помогало выявить родственность их героев. Однако Раневская много лишнего говорит руками, а у Гаева они в постоянном движении от избытка чувств. Так быстро реагируют, что впору усомниться – к ним поступает сигнал от головного мозга или наоборот? Гаев мается, не зная, куда себя девать. Для него настоящее – тёмный фон для высвечивания прошлого. Уверенность в походке и голосе возникает вместе с монологами о минувшем. Единственная реплика Гаева в третьем акте: «Тут анчоусы, керченские сельди… Я сегодня ничего не ел… Столько я выстрадал!» – тоже монолог. Из тех, что предварил лаконизм Хемингуэя, других последователей Чехова. Передавая пакет Фирсу, артист успевает сыграть такое презрение к торгам как таковым, что перед этой гадостью любая беда – ничто. Поскорее заесть бы её солёненьким – и к бильярду. Кто знает, какой шар закатится в лузу? Гаев не существует в диалоге. Он не может опуститься до спора с людьми, не читавшими энциклопедию. Ограничивается короткими изречениями – вроде «какая чепуха!» или «хам» о Лопахине, или «от тебя курицей пахнет» Яше. Он предпочитает разговор с собой – строит планы, клянётся что-то совершить, глушит тревогу, гордится тем, что он человек «восьмидесятых годов». Легко впасть в шарж, но Дрейдену по душе люди не от мира сего, как мне – он сам. Солнце село. Наступает темнота. Гаев рассуждает о бренности жизни и величии природы, Петя – об азиатской сущности российской жизни… «Епиходов идёт», – задумчиво тянет Раневская. «Епиходов идёт», – вторит Аня. Идёт, а по тому, как это оформлено Чеховым, слышится «грядёт». Отчего он оставляет конторщика с ключами от дома? Почему Лопахин, деловой человек, передаёт их тому, кто умудрился даже кий сломать? Предчувствие беды, которая зависла над садом и его владельцами, поразительно. Не случайно звучание гитары Епиходова словно вызывает, как указано в ремарке, отдалённый, замирающий и печальный звук лопнувшей струны. Он всех напугал, а Фирсу напомнил приметы перед прежним несчастьем. «Перед каким несчастьем?» – «Перед волей». Епиходов расправляет плечи, чувствуя беду хозяев. Позволяет себе играть на бильярде барина. Варя растеряна – расхаживает по гостиной, как гость. Да не гость он, скоро будет покрикивать: «Ермолай Алексеич!..» |