Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Дальше… Спектакль Олега чем-то раздражал, не совпадал с ожиданиями. Что именно – он или не мог уяснить, или не хотел высказать. Слишком умён, чтобы вступить в спор о судьбе мхатовской сцены. Похоже, именно эта тема его задела за живое. И сама эстетика, тональность спектакля оказались чужды. Он был искренен в неприятии того, что мы сотворили, а я спокоен. Олег Павлович не отличался нерешительностью. Он снял бы спектакль, но – Шапиро, Боровский, Литвинова, или Литвинова, Боровский, Шапиро, или Боровский, Шапиро, Литвинова… На волоске висели четырнадцать сезонов неизменных аншлагов нашего «Сада», показы в Пекине, Афинах, Риге, возможность продолжать репетиции… Из трёх участников ночной беседы двое ушли навсегда… Наверняка каждый из них написал бы о ней по-другому. Я же справедливости ради замечу: спектакль на выпуске был зелёным. В том, что он дозрел и предстал в лучшем виде, есть заслуга Олега Павловича. Прошло лет десять. В ложу зашёл Табаков. На сцене новый состав молодых на роли Ани, Вари и Пети. Судя по всему, он доволен. За годы по-иному оценил спектакль, во всяком случае, когда прибыла какая-то круглая дата со дня премьеры, устроил для всех участников большое празднество в грузинском ресторане. Сейчас совсем по-детски попросил: «Замени Дрейдена». И я по-детски: «Кем?» Оживился: «Назаровым!» Я, представив дуэт Рената – Назаров, едва не раскололся. «Смотри! У Сергея какой размер ноги? Сорок первый? А у Назарова сорок пятый!» На такие случаи есть готовый ответ – «надо подумать». Из моментов, что мне нравились в последнем «Вишнёвом саде». Раневская и Гаев на фоне белых полотнищ. Он старается разглядеть покойную маму, которая привиделась сестре в саду. Закат. Компания, рассуждающая на скамейках о гордом человеке, вслушивается в странный шум издалека. Все смотрят в разные стороны, каждый в ту, откуда ему послышался тревожный звук чего-то лопнувшего. Раневская жадно курит, чувствует – судьба решается. Медленно открывается половина занавеса, среди пустых стульев островок – это музыканты. Пьяный от удачи Лопахин неуклюже, но страстно дирижирует еврейским оркестром. Потом подставляет голову, чтобы Раневская погладила. Все присели перед дорогой. Мгновение истины. По свисту Лопахина поднимаются и уходят под колосники лампы. Сестра перед дорогой поправляет кашне брату. Берёт его за руку и уводит. Он капризно сопротивляется, она его тянет за собой. В последний раз обернулись на дом, на зал. Фирс на авансцене. Партер, ложи… «Жизнь-то прошла, словно и не жил». У вахты. Я входил, Табаков выходил. Наверное, куда-то рядом, в училище или в банк ВТБ. Пожелал ему хорошего лета. Он кивнул. У дверей, почти во дворе театра, мне послышался его голос, вроде окликает. Невозможно, в последнее время ходит медленно, как по льду, осторожными шажками. Всё-таки обернулся. В самом деле – Олег! Зачем вернулся? Он тихо выговорил: «И тебе хорошего лета». Всё. Табаков ушёл из жизни. И вслед за ним – мой «Вишнёвый сад». «Вот и кончилась жизнь в этом доме…» – констатирует Лопахин. «Да, жизнь в этом доме кончилась… больше уже не будет…» «Чехов. Постскриптум» Так назывался нью-йоркский спектакль. Сделать ещё что-то по Чехову меня уговорила Элла Айбек, которая была в летней бостонской школе. Решился после того, как с явным опозданием пришла мысль, что все его пьесы состоят из приездов и отъездов, об этом первые и последние акты. А по сути – что такое жизнь, как не встречи и расставания, копящийся опыт потерь? Отобрал сцены встреч и прощаний, находящихся в эпицентре или на фоне быстро меняющегося времени. Эту функцию в спектакле взял на себя бег поездов, наращивающих скорость на белой стене зала. От первого, прибытие которого на лионский вокзал запечатлели братья Люмьер, затем через пышущих паром и дымом прыжок к тем, что тянут по два состава, и дальше – к обтекаемым формам нынешних электрических красавцев. |