Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Память Я знал одного настоящего князя. В отличие от других, которых пруд пруди в Тбилиси, он предпочитал не говорить о своём происхождении. Однажды мы оказались на земле его предков. Крестьяне низко кланялись. Миша с достоинством отвечал на приветствия, но был смущён. Чавчавадзе никогда не делал лишних движений и не подчёркивал неординарность собственной персоны. Брови вразлёт, резко очерченный нос, светящиеся умом глаза. На его лице всё было замечательно уравновешено, как на ликах святых с грузинских икон. Хорошо вылепленная голова крепко держалась на мощной шее. Внушительная фигура не казалась грузной, благодаря соразмерности походки, которую в старину назвали бы степенной. Суетившимся нашего князя невозможно было представить. Принадлежавший к тяжёлой весовой категории, он отличался лёгкостью облика, притягательностью, которая выдавала натуру художественную. Доброта сильного человека исходила от него. Таких людей любят дети. Когда я издали видел Мишу, встречающего самолёт в тбилисском аэропорту, возникало чувство защищённости от превратностей дня. Мишико – ласково звали его друзья, приятели и знакомые. Знали его, казалось, все. Путешествуя по Алазанской долине, как-то завернули в духан. Хозяин, завидя Мишу, предложил нам отдельную комнату. До разглядывания меню Чавчавадзе никогда не снисходил. Попросил «закуску», козлёнка и ещё то, что хозяин «должен сам сообразить». Он вышел помыть руки, отсутствовал несколько минут, а вернулся пошатываясь. Что такое? Миша пояснил: нужно было пересечь общий зал. Кто-то попросил выпить с ним, потом позвали к другому столику, к третьему… Вот и пришлось выпить по бокалу у каждого. Сколько столов в зале, не уточнил. Мишико Чавчавадзе недавно умер. Сел утром за мольберт и умер. Сердце. Оно давно болело, но, по примеру Мишки, этого никто не брал в расчёт. Инфаркт мой друг заработал лет в тридцать. Выпил вина и по солнцепёку гонял в футбол. Ему и не хотелось играть, но достаточно было приятелям позвать – и… защитником? нападающим? вратарём? – друзьям он ни в чём не мог отказать. Если по дороге в театр (он был театральным художником, точнее – и театральным тоже), Мишико узнавал, что у кого-то умерла бабушка в деревне или крестины, худсовет его мог ждать несколько дней. «Занят», «нет времени», «не могу» не существовало, если происходили существенные события. В юности он чудом не сел. Участвовал в подготовке побега из тюрьмы своего товарища. В середине пятидесятых едва уцелел, оказавшись на мосту во время избиения милицией Молодёжной демонстрации. Мишка не защищал Сталина, просто любил, чтобы всё было по правилам. Почему один отвечает, если всей компанией убивали? Не раз был свидетелем, как, завидев вспыхнувшую драку, он вразвалочку направлялся в самую гущу с целью выяснить причину конфликта. Он стремился не столько пресечь побоище, сколько разобраться, имеет ли оно право быть и не нарушаются ли законы честного боя. Если, по его мнению, всё происходило по справедливости, Миша спокойно возвращался, не вмешиваясь. В противном случае – себя не жалел. О его подвигах ходили легенды. Однажды мы отправились в горы смотреть заброшенный монастырь. Рассказывали, что когда-то Мишико провёл в нём зиму. Там были редкие росписи, он решил охранять их и, на всякий случай, зарисовать. До него здесь зарубили сторожа. На стене ещё не стёрлись пятна крови, но это Мишу не остановило. Он один работал в монастыре, отделённом от мира снежными завалами, изредка спускаясь вниз за провизией. «Хотел что-то доказать себе», – сказал Мишико. Возможно, но, думаю, не в этом соль. Чавчавадзе ощущал себя хозяином храмов и селений. Чувство неразрывной связи с историей и культурой страны сочеталось в нём с великодушным презрением к тем, кто не понимал её величия. |