Книга Античная наука в социальном и культурном измерении, страница 31 – Леонид Жмудь

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»

📃 Cтраница 31

Конкретные примеры социальной обусловленности научного знания, приводимые пионерами этого направления, на редкость неубедительны. Барнс справедливо критикует Койре: революцию в образе мысли нельзя объяснить лишь влиянием метафизики на науку, за новой философией могут стоять социальные и экономические факторы, а разрушение космоса требует более широких объяснений. Однако сам он никаких объяснений не предлагает, ограничиваясь ссылками на социальную дифференциацию в постфеодальной Европе и необходимость дальнейших исследований[162]. Доказывая, что в математике есть такие же вариации, что и в социальной структуре, Блур вслед за Шпенглером обращается к греческому понятию числа и приводит хрестоматийные примеры: единицу греки не считали числом, а алгебра Диофанта так же отличается от современной, как мораль или религия в разных культурах (что, разумеется, неверно)[163]. Когда же дело доходит до объяснения, почему Стевин включил единицу в понятие числа, оно сводится к тому, что Стевин был инженером, как будто в этом и заключалась «тесная связь между техникой XVI в. и новой концепцией числа»[164]. Разве Архимед и Герон не были инженерами? Показательно, что, заимствуя свои примеры из книги Якова Клейна, Блур опускает все его тонкие соображения о том, как арабская позиционная система чисел помогла обеспечить Стевину не виданную ранее независимость от греческой математики, так что началом числа он стал считать не единицу, а ноль[165]. Вывод Блура о том, что «социальные причины могут пролить свет» на разнообразные формы и стили математической мысли, выглядит очень слабо на фоне заявленной им «сильной программы», поскольку обещанная ею причинно-следственная связь между социальными условиями и историческими формами знания, которые уже давно изучала история науки, установлена не была. Ясно, впрочем, что, если мы обнаружим, какие социальные причины и обстоятельства обусловили доказательство теоремы Пифагора, открытие фаз Венеры или движения материков, это никак не повлияет на достоверность этого научного знания. Вопрос о том, как именно социальное в самой науке и вокруг нее трансформируется в познавательное, а локальный контекст процесса познания – в универсальную значимость результата, в рамках социологии научного знания убедительного ответа не получил, поскольку изначально был поставлен неверно (см. гл. 4).

Радикальные манифесты и программы, даже слабо подкрепленные, обладают собственной притягательной силой, когда они соответствуют ценностям и настроениям своего времени; они способны задавать повестку дня, особенно в новых дисциплинах. Развивающаяся и очень популярная междисциплинарная область, которую условно можно назвать социальным науковедением (science studies, science and technology studies, social studies of science), надолго оказалась под доминирующим влиянием социологии научного знания, в то время как мертонианская социология науки ему активно сопротивлялась. Получив широкую известность, социальный конструктивизм вызвал не только раскол в социологии науки и размежевание между историей науки и социальным науковедением[166], но и невиданную по резкости реакцию со стороны объекта изучения – ученых. Многие из них вообще перестали читать работы по социальному науковедению и истории науки. Другие, более активные, начали борьбу против конструктивизма, поскольку этот подход, освободивший, по словам Голинского, историю науки от «взгляда самой науки на свое прошлое» и от «утешительных старых историй научного прогресса», представлялся им нонсенсом, прямой угрозой науке и прочно ассоциировался с постмодернистской философией, имевшей иное происхождение[167].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь