Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
Хочу выучить Концерт (c-moll) Бетховена и фугу Баха, которые он мне дал играть летом. Что касается научных классов, то поводили, поводили за нос, протянули время (как всегда в Консерватории) и сказали, что занятий не будет сегодня. Ладно, завтра, так завтра. По субботам этих классов совсем нет, по вторникам, средам и пятницам по два часа, понедельник и четверг три часа. Перевидал сегодня бездну теоретиков (кроме Асафьева и Канкаровича). Мясковский ругает мою Сонатинку С-dur'ную безумно: «Это чёрт знает, что такое! Какая-то опереточная музыка, да ещё самой низкой пробы!» Недаром я и давать её не хотел; хотя мне самому первая часть ничего, нравится; единственное, что там хорошо, нашёл Мясковский, это заключительная часть со скачками. Я ему, в свою очередь, порядком почистил его С-moll'ную (№ 1) Сонату и попросил дать № 4, «Pittoresque». Я согласен с ним, что сонаты в одной части писать можно, и так, по-моему, даже и должно. Тем не менее, я свою последнюю сонату сделаю о трёх частях; дело в том, что части будут небольшие и форма очень сжатая. Да вообще я эту сонату (№ 4) пишу как-то так, не вовсю. Вот № 2 – другое дело было. Мясковский советует сделать поконтрапунктистей разработку. Это, пожалуй, правда. Захаров дал мне свой романс; ещё не смотрел, но, кажется, для Захарова зело ничего. Мясковскому начинает нравиться последняя детская опера (№ 2) Асафьева; говорит, строго и хорошо проведены лейтмотивы. Надо будет попросить посмотреть. Очень захотелось нам с Мясковским сегодня пойти на «Китеж», но билетов не могли достать… Кстати: Моролёву летом очень нравилась Сонатина, и он просил даже её переписать! 13 сентября Что нового? Время летит безумно быстро, а между тем нечего особенно и писать. Пока что дни провожу в Консерватории и дома. В занятия втягиваются лениво, по-консерваторски, а вот теперь и совсем три дня нет занятий. Очевидно, как следует начнётся с понедельника. В научные классы хожу; пока довольно скучно, и я занимаюсь тем, что разрисовываю тетрадь замечательными пейзажами. Учитель истории, по-моему, большой комик, но любящий подразнить учеников, особенно учениц («Прохвост!» – говорят ученики), между прочим сказал классу такую историю: «Господа, вы помните, в прошлом году у нас в Консерватории было освободительное движение, а потому история наша сильно запоздала в своём развитии… Господа, мы отстали на полгода, так как прошли только до гуманизма». Я же прошёл к экзамену, как и полагалось, дальше Семилетней войны; теперь довольствие проходить опять. Класс наш удивительно оригинальный: семнадцать учениц и три ученика! Положим, говорят, придут ещё трое. Для нас всего две парты; я сижу на второй, рядом с другим учеником, настолько же русским, сколько и немцем, с фамилией что-то вроде Валленштейна, кажется, Ваншеев; как будто, если бы не излишняя серьёзность, милый малый, на шестнадцать месяцев старше меня. Что касается учениц (их, несчастных, семнадцать человек усадили на четырёх скамьях), то пока ни с кем не знакомился. Смотрю на это дело так: что времени много. Всегда успею и ничуть не тороплюсь; может, имею вид, что не желаю знакомиться совсем, но, думаю, от этого ничего не проиграю. 17 сентября Сегодня все лядовские теоретики собрались к одиннадцати часам в Консерваторию. Явился сам Лядов, и вот все мы, фугисты, входим в класс, где уже Лядов и теоретики других классов. Увидев нас, он: |