Онлайн книга «Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы»
|
Если раса в конечном счете открывает тайный смысл лос-анджелесской литературы катастроф, то с течением времени ее образы меняются. В романах, написанных до 1970 года, когда Лос-Анджелес все еще был наиболее WASPish[716] из крупных американских городов, расовая истерия обычно выражалась в страхе перед вторжением орд (различных желтых, коричневых, черных, красных или их внеземных метонимий). После 1970 года, с ростом неанглоязычного большинства в округе Лос-Анджелес, город из дома, оказавшегося под угрозой, сам превращается в Чужого; и его разрушение доставляет запретное удовольствие, не всегда заметное в предыдущих аннигиляциях. Но давайте начнем более или менее с исторической нулевой отметки, проследив генеалогию лос-анджелесской литературы катастроф до ее истоков в свойственной модерну зачарованности мертвыми городами. К концу викторианской эпохи в этой родословной уже преобладали непримиримые расовые войны и воображаемые геноциды. 2. Городская эсхатология Смотри! Смерть там воздвигла трон, Где странный город погружен, На дымном Западе, в свой сон. Отправная точка: Лиссабон был Хиросимой эпохи разума. Гете, которому было шесть лет во время разрушения португальской столицы землетрясением, цунами и пожаром в 1755 году, позже вспоминал, как лиссабонский «Демон страха» подорвал веру в рационального бога философов. «Бог, о котором говорили, что он всеведущ и милосерден, показал себя очень плохим отцом, поскольку поражал в равной степени и праведных, и неправедных»[717]. Лиссабонская катастрофа, а также открытие Помпеи и Геркуланума всего несколькими годами ранее стали глубоким потрясением для философского «оптимизма» (это слово появилось в 1737 году), которым было проникнуто раннее Просвещение под влиянием Ньютона, Лейбница и Поупа. Казалось, что «лучший из всех возможных миров» подвержен необъяснимым и ужасающим катастрофам, которые бросают вызов самим основам разума. После того как Вольтер в своем скептическом шедевре «Кандид» высмеял Лейбница в образе доктора Панглосса, Лиссабон и Помпеи, а затем и французский революционный террор 1791 года стали прообразами фундаментально модернового «пессимизма» (слово, впервые использованное Кольриджем в 1795 году), который искал свое вдохновение в исторических катаклизмах, а не в Апокалипсисе[718]. Одним из влиятельных литературных образцов этого антиутопического чувства стал роман Жана-Батиста Кузена де Гренвиля «Последний человек» (Le Dernier Homme). Написанный в 1805 году в апогее наполеоновского могущества, этот странный роман злейшего врага философов изображал исчезновение человечества как результат истощения почвы, бесплодия людей и медленного умирания Солнца. Хотя Гренвиль был священнослужителем при ancien régime и религиозные мотивы у него присутствуют, его книга, вероятно, является первой на каком-либо из языков, в которой реалистично описывается сценарий гибели человечества. Более того, она вдохновила Мэри Шелли на создание трехтомной эпопеи отчаяния «Последний человек» (1826), повествующей о том, как утопический век мира и процветания конца XXI века превращается из‑за чумы и религиозного фундаментализма в ужасающий Конец света, единственный выживший в котором – англичанин Лайонел Верней – остается в конце книги на мрачных руинах римского Колизея. Хоть «Последний человек» и плохой роман, но он стал интеллектуальным водоразделом, первым по-настоящему светским апокалипсисом[719]. |