Онлайн книга «Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы»
|
В интервью Хейзелриг рассказал, что больше всего его беспокоят не пчелы, а вызванная средствами массовой информации истерия, которая неизбежно последует за первыми серьезными нападениями.
Но действительно ли пчелы представляют собой лишь рядовую опасность? Опыт городских районов Латинской Америки отрезвляет. В 1988–1989 годах, например, в Манагуа произошло шестьсот серьезных нападений, а в городах Венесуэлы ежегодно регистрируются десятки смертей. В Мексике за последнее десятилетие от пчел погибло 175 человек. Неизвестно, как знаменитый южнокалифорнийский стиль жизни приспособится к такому уровню пчелиной агрессии и как туристы отреагируют на нападения пчел в Диснейленде или Universal Studios. Масштаб угрозы, конечно, будет зависеть от того, насколько хорошо африканизированные пчелы приживутся на новом месте. В благоприятной местности одичавшие популяции быстро разрастаются, и нередко плотность диких колоний составляет двадцать и более на квадратную милю[690]. Здесь можно сослаться на непререкаемый авторитет Джона Мьюра, который любил наблюдать за весенними роями, собирающими мед в предгорьях над Пасаденой. «Калифорния, – восторгался он, – до сих пор, насколько я знаю, остается самым лучшим из всех пчелиных угодий мира»[691]. 8. Монстры и мессии Возможно, чупакабра – это месть природы за то, что мы сделали с окружающей средой. Дикая природа – это хищник. Это неожиданность и непредсказуемость. А еще это сон. Тонгва из Лос-Анджелеса, как и другие коренные народы, не проводили онтологического различия между обычными животными и теми, которые являются только во сне или в конце ритуала поиска видения. Их бестиарий, например, включал nunas-i-s, страшных существ, сохранившихся со времен предков, таких как чудовищный скорпион, обитавший в пещере на одноименном ранчо Эль-Эскорпион в западной части долины Сан-Фернандо, или огромный материковый кит, водившийся в озере Биг-Бэр-Лейк (на языке тонгва – «озеро, которое плачет») высоко в горах Сан-Бернардино. Кроме того, существовали различные виды «бывших» – «бывшие» пумы, «бывшие» медведи, «бывшие» морские львы и т. д., под которых маскировались духи самых могущественных шаманов[692]. Конечно, пума, попавшая на обложку «Лос-Анджелес таймс», не обязательно менее воображаема, чем гигантский пещерный скорпион или горный кит. Наши бестиарии, лишенные непрерывного, сокровенного и глубокого знания тонгва о своей фауне, ближе к двухмерным карикатурам, основанным на случайных встречах и бихевиористских клише. Слишком часто дикость приравнивается к городскому беспорядку, и дикие животные становятся символическими аналогами уличных преступников или, наоборот, приобретают все психопатические коннотации сентиментализированных домашних животных или суррогатных людей. Инаковость диких животных – это гештальт, который мы постоянно подстраиваем под образ нашей собственной городской растерянности и отчужденности. Там, где природа наиболее непознаваема, как в «характере» животных, мы жаждем комфорта антропоморфного определения и категоризации. А там, где реальная угроза исходит от мира людей, этот импульс находит отражение в нашем желании придать своим страхам форму зверей. Бестиарии по определению представляют собой иерархию аллегорической фауны (включая привычные виды со своей двойной ролью социальных символов), увенчанную монстрами[693]. А монстры, воплощая в конкретных формах зарождающиеся страхи, иногда становятся мессиями утешения. |