Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Разница была в другом. Когда-то Тициано возник как ангел, окликнул ее: «Елена», – хотя они были едва знакомы, тут же поправился: «синьора Спина Торчеллан». Как бы ей хотелось, чтобы он снова был рядом. Широкие плечи, челка, хороший пиджак. Но в тот день он не появился. Она злилась на него – люди всегда злятся, когда сами в чем-то ошибаются. Времена были трудные, и все же Елена не падала духом – в том числе и потому, что Улиссе наконец ушел, а она этого, если честно, всегда и хотела: именно с его приходом дела пошли наперекосяк, хотя винить собственного сына ей было нелегко, и в итоге она винила себя. Она так и не захотела рассказать мне подробности их ссор; знаю только, что Улиссе не сумел без Тициано выправить положение; ему дали полномочия, потом Елена их отобрала; его адвокаты направили ей пару писем, но скорее из гордости, потому что оставаться на Мурано он уже и сам не хотел, как и в Венеции вообще, – чем только подтвердил подозрение, что, в сущности, ему нужно было одно: угробить мастерскую, – такой уж он человек, весь какой-то странный. Словом, лучше пусть уйдет, хотя боль из-за сына не отпускала ее, и ей казалось, что они упустили последний шанс найти друг друга. Улиссе в очередной раз перевернул собственную жизнь. Он, когда-то левее любого профсоюза CGIL[36], нашел любовь на съезде молодых промышленников Confindustria[37] – миланскую адвокатессу Джиневру Бальди, специалистку по международной торговле, убежденную сторонницу отделения Падании и Инкотермс, – и вскоре перебрался к ней, на все лады восхваляя свой новый город, «полный жизни, не то что Венеция». Елена не удерживала его; больше того – предложила выкупить его долю, уже представляя себе завещание, по которому сто процентов акций отошли бы Марте. Но Улиссе отказался, и она не стала настаивать. Она вошла в банк – современное здание, готическое и индустриальное, кусок города, лишенный томности прошлого: компьютеры, модемы, стрекочущие, как сверчки, широкие галереи второго этажа. — Как поживаете? – спросил директор. — Хорошо. — Как ваши дети? — Думаю, хорошо. — Даже малышка уже выросла. — Это, пожалуй, точное определение. — А вот по поводу мастерской соболезную. — Почему? Он замолчал; маленький, степенный, добродушный человек, совсем еще молодой. Елена сама пришла ему на выручку: — Нам непросто, как и всем на Мурано. — У вас три убыточных баланса подряд, и потери за этот год весьма существенны. Нам потребуются гарантии. Она широко раскрыла глаза: — Видите ли, директор, вас тогда еще не было: много лет назад я заложила свой дом в этом банке. Так вот – больше я этого не сделаю. Условия изменились. У нас солидный склад, да хотя бы одни исторические стекла чего стоят. Зарегистрированные торговые марки – это сотни миллионов лир. — Однако у меня на руках решение правления, в нем говорится… — У меня также есть довольно солидные личные счета, из которых я при необходимости могу покрыть долг. Но дайте мне еще шесть месяцев. — Вы уже просили шесть месяцев – полгода назад. На этот раз все иначе, – и она думала это совершенно искренне: Улиссе больше нет, руки развязаны. — Увидите предварительный баланс за июнь! Этого вам хватит, чтобы выбросить из головы любые сомнения. — Проблема в том, что теперь мы – часть банковской группы, решения принимаются не здесь, в Венеции… Стало меньше, скажем так, личного. Я-то вам верю безоговорочно. Но если ситуация не выправится – кредитные линии могут отозвать в любой момент. |