Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
И все-таки они не пали духом. Знали, что рано или поздно найдут, а пока надо пробовать, начать хоть с чего-нибудь, выплескивать идеи. Тициано решил оттолкнуться от техники: — А если формы? – предложил он, размышляя вслух. – Применим балотон[31], создадим геометрические фигуры – квадраты, прямоугольники. — Тетрис как символ восьмидесятых, – подытожила она. — Именно. — Неубедительно. Он не сдавался: формы можно сделать открытыми, с колоннами и ребрами, в духе Ренессанса или барокко, а можно – округлыми, пышными, раздутыми, «как груди». — «Стекла Венди Уиндхэм», – она казнила идею сарказмом. – Мы уже выдували похожее. — Мы уже всё выдували. Тогда они решили пойти от обратного: в эпоху вульгарности, платформ и ремней El Charro предложить иную элегантность – вернуться к дизайну прежних десятилетий, к чистоте формы. Или еще дальше – к истокам стекла, к Средневековью, к грубым и простым вещам, а оттуда – к Риму, к финикийцам, к первым стеклам из раскопок, к фиолам – древним кувшинчикам, крохотным созданиям, маленьким неупокоенным призракам. В общем, все было как в первый раз – и в то же время совершенно иначе. Время от времени он разминал ей шею, она целовала его в макушку. Они стали медленнее, спокойнее, увереннее. Главное – они снова были вместе и чувствовали, что работа – один из способов быть рядом, может быть, единственный, в котором они ощущали себя непобедимыми. Зимой темнеет рано; вечер наступил незаметно и тут же перешел в ночь. Они вышли передохнуть, выкурить очередную сигарету, посмеяться. Дул ледяной ветер; на ней была куртка Тициано, он стоял в одной рубашке; лагуну трепало штормом. — Будет высокая вода? — Слишком холодно; обычно она приходит с сирокко, – ответил он. Ветер ревел, как зверь в клетке, и они с тоской подумали: может, дело не в том, что изменились времена, а в том, что изменились они сами – растеряли фантазию, а может, тот нерв, тот голод, ту отчаянную дерзость, что была у них, когда мастерская едва не закрылась, много лет назад. Испугавшись этой мысли, они тут же вернулись внутрь: надо работать. — А если предложить стеклянные панно, как картины, – вешать на стены? – спросила она. — Хорошая идея, – ответил он убежденно. — Но на флагманскую коллекцию не тянет. Сверкнула молния, следом ударил гром – гроза нависла прямо над ними, оглушительная, – и когда они встали, чтобы подойти к окну, услышали звук, шедший от пола. Было темно, почти ничего не видно, но что-то было у них под ногами. Тонкая пленка – полсантиметра, – но сомнений не было: высокая вода. И она уже здесь, в цехе. Елена вскрикнула, и тут грянул новый раскат – казалось, стекла вот-вот вылетят, – и ее охватила лихорадка; она огляделась, вскочила, увидела, что свет мигает, вот-вот погаснет – прилив, как крыса, подгрызал электрические кабели; тогда она нашарила в ящике фонарь и вырубила рубильник, чтобы не замкнуло. Они двинулись к витрине. Вода поднималась миллиметр за миллиметром; размокший картон плыл им навстречу, за ним – документы, бумаги; вода подбиралась к полкам, пока еще не тронутым, но надолго ли? На мгновение Елене показалось, что вода заберет все, что им придется вцепиться в стол, как в плот. Она уже чувствовала воду на коже – выше щиколоток. «Мастерскую никогда не затапливало», – сказала Елена в ужасе; сердце колотилось, в глазах стоял туман, она не знала, что делать. Ей вспомнился шестьдесят шестой – год великого наводнения. Она была дома, в Каннареджо, с Джусто, и ему стало плохо, но ни одна скорая не смогла до них добраться, и с того дня Елене пришлось со всем справляться самой – и она справлялась, но ненавидела эту воду, эту черную, грязную воду, которая уже лизала нижнюю полку. |