Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Ничего, а что? — Ты со мной больше не разговариваешь. — Нам больше нечего сказать друг другу. Было тяжело. Невыносимо тяжело. Потому что он понимал – оставаться здесь он не может, и потому что чувствовал: он любит ее по-настоящему. В один день он пришел с заявлением об уходе, которое ей не нужно было даже читать. — Уходишь? — Да. — Останься. — Ты говоришь неубедительно. Они посмотрели друг на друга с любовью – они вместе ушли на войну и вместе погибли на ней. Часть вторая 1974–1984 Когда она пришла на избирательный участок в лицее Фоскарини – в котором когда-то училась, – сомнений у нее не было. Она проголосовала «нет» – то есть за развод[16]. Но спрашивала себя: а ушла бы она сама когда-нибудь от Клаудио? И время от времени думала, что это было бы несправедливо и что Тициано теперь далеко. За долгие месяцы она видела его лишь пару раз. Они столкнулись на причале у Фондамента-Нуове, но шли в разные стороны – держались поодаль, делая вид, что не замечают друг друга. В другой раз, у Сан-Дзан-Дегола, она его окликнула, хотя он показался ей сердитым. — Как ты? — Прекрасно. — Ты снова отрастил бакенбарды. Она тоже сменила стрижку – волосы стали легче, каскадом, как было модно в те годы; ей казалось, что обновление – хороший способ перевернуть страницу. Он заметил перемену, но удержался от комплиментов. Она возбуждала его, и он не хотел, чтобы она это поняла. Мало-помалу, впрочем, он оттаял, и они насладились этим коротким мгновением. Расходясь, оба почувствовали тоску. Часто один из них думал о другом – тоска мешалась с облегчением, желание – с болью. Мысли сменяли друг друга: «Я так скучаю» – «От этих отношений один стресс». Оба были на Мурано, в нескольких метрах друг от друга, и чтобы встретиться, достаточно было выйти из дома, свернуть в калле, перейти мост, – но мысль о том, что они ошиблись, что можно вернуть все назад, с каждым днем становилась лишь более зыбкой. Зато они часто виделись во снах – там им удавалось разговаривать без обиды, жить жизнью, которой больше не было. Так или иначе, они справлялись. Елену то и дело накрывало – панические атаки, приступы тревоги из-за их разлуки, – но зато у мастерской дела шли отлично: выплатила последний взнос по кредитам, и, хотя производство «Космических стекол» было решено свернуть, обороты не снизились. Более того – теперь от желающих занять место нового мастера не было отбоя, и она наняла одного, лет шестидесяти, прежде работавшего у Salviati: сарказма минимум, волос еще меньше, зато блестящий знаток рецептур и более чем приличный стеклодув. «По крайней мере, голову из-за него не потеряю», – сказала она себе. На остров она старалась заглядывать пореже – еще и потому, что в остериях вовсю смаковали непристойные россказни о романе между хозяйкой и мастером, снова принялись судачить о ее нарядах и украшениях, наперебой пророчили скорый крах фирмы, приписывая все заслуги «Космических стекол» одному Тициано: «Да что она сделает одна?» Елена скучала по нему, но старалась не отставать от времени: проектировала хрусталь с сусальным золотом, линейки бокалов, выпустила новую коллекцию с авантюрином – «Случайные стекла», которую оценили закупщики. Чтобы положить конец пересудам о сворачивании дела, она поручила архитекторам расширить здание мастерской – с непременным условием, чтобы оно стало хотя бы на сантиметр длиннее и шире, чем мастерская кузенов Пеллегрин. И хотя нам, женщинам, пробиться всегда непросто, у нее получалось. Впрочем, она была уже не единственная – на сцену выходили и другие: исторически женщин допускали разве что к упаковке или к работе с бусинами, а теперь все больше из них занимались проектированием и играли первостепенные роли в цехах – как Лаура де Сантильяна, возглавившая мастерскую Venini. |