Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
Вернулась в лечилку впотьмах. Тобиас ждал с миской каши. Жрали молча, да только молчанка эта была не гнилая, а ровная, спокойная — как у людей, которые затеяли дело. — Завтра к плотнику попрусь, — выронила Элия, вытирая губы. — Я с тобой, — отозвался Тобиас. — Он тебя увидит — испугается еще, онемеет. — Да помнит он меня. Это я его не помню. Тобиас ухмыльнулся, и Элия ответно скалилась. Прошлую жизнь она назад не выудила, да только новую лепить уже начала. И в этой новой жизни хватало места и Мире, и Тобиасу с приютом, и всему тому, чё она на горе сдуру растеряла. Ночью снилась девка. Не гасала больше, не орала. Стояла, смотрела ровно и улыбалась во всю зубастую харю. — Справишься, — выдохнула девка. — Знаю я тебя. Элия проснулась с этим ощущением в груди. Не с памятью, нет — а с твердой уверенностью, что сапоги бьет в правильную сторону. Глава 14 Плотника звали Герд, и он оказался аккурат таким, каким его расписывал Тобиас — плечистый, с клешнями в мозолях и дурной привычкой зыркать куда-то вбок, едва речь заходила о чём-то серьёзном. Его сарай торчал на самом отшибе Ауры, под самой стеной. Когда Элия перешагнула порог, ей в нос ударил густой, липкий дух свежей стружки и сосновой смолы. В груди опять прорезалось знакомое чутье, хоть башка и молчала, как прибитая. — Слыхал, что приперлась обратно, — выцедил Герд, не отрываясь от верстака и шуруя стругом. — И что в башке у тебя — сплошная пустельга. — Всё так, — отрезала Элия. — Да только хочу приют срубить. Для мелких, у которых родителей на войне покрошили. Тобиас сказывал, ты брёвнами подсобить можешь. Герд отвалил рубанок, вытер засаленные лапы о фартук. Уставился на неё долгим, тяжелым взглядом — без злобы, да с оглядкой, ровно как мужик, который боится сдуру поверить в доброе весло, чтоб потом локти не кусать. — Пацана моего вытащила, — выдохнул он. — Я не забывчивый. Чё надо-то? — Лес. Гвозди. Инструмент. Ну и твои клешни, если не в падлу. Строить я не умею, да учиться буду. — Учиться... — переврал он, и в усах проскочила кривая лыба. — Ты всегда училась. Даже когда от тебя этого не ждали. Сговорились. Сказал, что разберет старый сушняк на задворках, и сам встанет на каркас. Элия выкатилась на улицу, чувствуя, как под ребрами наливается тяжелое, ровное спокойствие — ровно когда допираешь, что прешь в правильную сторону. Через три дня начали колотить. Герд приволок двух подмастерьев — сопляков с круглыми харями, Тобиас мотался за гвоздями да дрянью всякой, а Элия делала чё прикажут: пилила, таскала, дергала, вбивала. После первого дня лапы ломило так, будто по ним бревном прошлись, да только боль была правильная, сухая. Проваливалась в сон с ходу, без всяких дурных картинок. Через неделю приплелся Марк. Нарисовался утром, молча сцапал молоток и встал с нею плечом к плечу. В глаза не лез, да от него больше не несло той гнилой тоской — перло ровное, сухое упрямство. Тоже нашел, за чё зацепиться. — Знала, что Мира про приют бубнила? — спросил он на перекуре, прожевывая сухой хлеб с сыром. — Тобиас сказывал, — буркнула Элия. — Чертеж был. — Помню я тот чертеж, — хмыкнул Марк. — Показывала мне. Кухню вырисовывала во всю стену да загороди для пацанвы. Орала, что мелкие должны хохотать, даже если совсем одни остались. |