Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
— Знал её? — спросила с ходу. — Кого? — Миру. Тобиас отложил перо, зыркнул сурово. — Знал. Прибегала сюда, помогала тебе бинты крутить. — Чё молчал, как пень? — А чё орать? Ты и так пустая ходила. Накой тебе старую грязь ворошить, пока свежая не улеглась? Элия села напротив, вытянула гудящие ноги. — Сказывай чё помнишь. Тобиас вздохнул и затянул: как Мира после школы прибегала, как раненым песни орала, чтоб те от боли не скулили, как щенка паршивого под койку засунула и тайком обеды ему носила. Элия слушала, и девка перед глазами становилась всё ярче — лохматая, зубастая, с рожей во весь рот. И тепло от неё перло. — Сама хочу вспомнить, — выцедила Элия. — Не из ваших соплей, а из своей башки. — Вспомнишь, — отрезал Тобиас. — Куда ты сбежишь. Ночью снилась девка. Гасала по торжку, хохотала, патлы по ветру. Элия стояла у стенки, смотрела и чуяла, как под ребрами оттаивает. Проснулась — а на губах имя висит. Мира. Выдохнула его в темноту — и имя легло в рот легко, ровно как родное дыхание. Всё не вернулось. Да только имя застряло — а за него уже можно зацепиться, чтоб дальше жить. Глава 13 Спустя три недели после возвращения Элию впервые оставили в лечилке за главную. Тобиас умотал на торжок за сушеной дрянью, которая еще вчера на нет изошла, и бросил её с двумя дохляками: стариком с загноившейся ногой да пацаном, который клешню вывихнул, когда с забора летел. Оба дрыхли без просыпа, и Элия уселась у окна — перебирать старую труху, которую Тобиас годами трамбовал в ящик стола. Ничего конкретного не искала, просто перебирала бумаги: руки сами крутили листы без всякой башки, ровно как и всё остальное в последние дни. Среди драных клочков выплыл конверт. Смола на нем давно потрескалась, и Элия вскрыла его, даже не задумавшись. Внутри лежала четвертина, исписанная мелким, кривым почерком. Развернула и уставилась в строки. «Элия, знаю, что ты зубы сцепила и молчишь. Знаю, что винишь себя, как последняя дура. Но я должна написать, пока дыхалка работает. Я не виню тебя. Слышишь? Никогда не винила. Ты не могла меня выудить, потому что тебя там и близко не было. Ты в лечилке торчала, делала чё всегда — чужие кишки зашивала. А попёрлась бы со мной — обе бы там и легли. Не смей жрать себя изнутри. Живи давай. Пожалуйста. Я тебя люблю. Твоя Мира». Элия перечитала проклятущую бумажку дважды. Сложила, сунула обратно в смолу. Ладони затряслись — слегка так, да только не от страха: тело само прочухало ту грязь, которую башка успела забыть. Она сидела и уставилась в окно. В голове — ни рож, ни криков, одна сухая выдержка из письма да имя, которое уже застряло в зубах. Тобиас приплелся через час. Ввалился с корзиной, набитой вонючей травой, и замер на пороге, глянув на её харю. Опустил корзину на доски, подошел поближе. — Чё стряслось? — выцедил он. — Цапнула бумагу, — выронила она. — От Миры. Он сполз на табурет напротив и заткнулся. Просто сидел и ждал, и от этого молчания тошнота подступала горлу сильнее, чем от любых расспросов. — Знала она, что сдохнет, — тихо буркнула Элия. — Заранее накропала. Знала, что я себя живьем с потрохами сожру. — Ты и жрала, — отрезал Тобиас. — Пять лет подряд. Вслух не пылила, да только я не слепой. Днем и ночью тут торчала, самых гнилых подбирала, спать себя не пускала. Я думал — характер дурной, а ты так вину смывала. |