Онлайн книга «Психопатка»
|
— Мистер Паундс очень их любил? – спрашиваю я, содрогаясь от мысли, что это могло быть так. Миссис Паундс поджимает губы, откладывает лазуритовую брошь и берет бриллиантовую. — Вы ведь очень печетесь о Джоне, не так ли, – произносит она, и тон ее настолько лишен вопросительной интонации, что я не знаю, как отвечать. – Джон не любит, когда они стоят здесь. Твердит, будто они на него смотрят. Говорит, с прежними ему не приходилось терпеть ничего подобного. — С прежними? — Ну да. С первой миссис Паундс. Я помалкиваю. — Из тех детей ни один не выжил. Как и первая миссис Паундс. Она была… с чудинкой. Крайне безответственно с ее стороны – заводить детей в ее-то состоянии. — С чудинкой? Это как же? — О, это было видно с первого взгляда. Дама из высшего общества, но… – Она презрительно хмыкает. – Полагаю, замужество оказалось ей не под силу. Как только Джон женился на ней, у нее помутился рассудок. И красота ее ужасно поблекла, – добавляет она с явным смакованием. – Лицо сделалось мертвенно-бледным, а на шее начали проступать темные пятна, огромные и багровые, как от пиявок. Она, разумеется, пыталась их прятать, но никакие рюши тут не помогут. — Быть может, это и впрямь были пиявки, – замечаю я, глядя на ковер, – и она держала их в качестве домашних питомцев. — Что?! – огрызается миссис Паундс, и ее взгляд в зеркале наконец встречается с моим. – Вы что, насмехаетесь надо мной, мисс Нотти? Кому придет в голову подобное? Я качаю головой и вновь опускаю взгляд. В свое время, когда Преподобный сделал одну из первых попыток разгадать мою природу – понять, каким образом мое тело может быть «лишено малейшего следа добродетели», как он выражался, – под предлогом хвори он пригласил врача из Хоупфернона. Пальцы доктора были грубее картона, когда он ставил на мое тело тридцать пять пиявок, одну из них я умыкнула и подбила восьмилетнюю дочь доктора проглотить ее. Тварь семь дней кормилась в ее глотке, пока девочка не задохнулась. Дверь тихо отворяется, и возвращается горничная, держа руками, теперь уже в перчатках, платье столь ядовитого яблочно-зеленого цвета, что у меня режет глаза. — Оно ваше, мисс Нотти, – объявляет миссис Паундс. – Можете забрать. Для рождественского бала. — Боюсь, я не могу принять такой щедрый дар, миссис Паундс. Мне было бы неловко в платье столь… – зеленом – … великолепном. — Глупости. Возьмите его, – заявляет миссис Паундс, и это звучит почти как угроза. – Давайте, по крайней мере, расстанемся по-хорошему. Я покидаю ее покои, неся в руках яростно-зеленое платье. Едва за мной закрывается дверь, я слышу вопрос камеристки Амелии: — Мэм, неужто это тот самый цвет, что сжил со свету Шарлотту Пламмер в Грим-Уолдсе? Говорят, этот цвет может убить[16]. Портнихи вдыхают и проглатывают столько мышьяка с ярдов окрашенной ткани, что испускают дух, пуская ртом зеленую пену, причем белки их глаз зеленеют, ногти зеленеют, а по коже расползается зеленая плесень. — Ну доподлинно этого никто знать не может, – отзывается миссис Паундс. Я возвращаюсь со скомканным кричащим платьем в спальню и скармливаю его платяному шкафу. В слабом отсвете камина из-за причудливых складок на рукавах оно кажется женщиной, которая силится выбраться наружу. Я захлопываю перед ней дверцу. |