Книга Невеста полоза. Пленница златых очей, страница 116 – Екатерина Алешина

Он прекратил ее ласкать, дернул свой пояс-кушак. Пока захмелевшая от ласк Радосвета опомнилась, Драгомир завел ей руки за спину да кушаком связал.

— Эй! Ты что творишь! Развяжи меня сейчас же! – воспротивилась девица.

— Не развяжу! Ты в моей власти, Радосвета. Не советую сопротивляться. Коли ты так скоро запамятовала, что случилось промеж нами в поле, я тебе напомню, – рыкнул князь в ответ.

Толкнул он девицу к столу да наклонил, заставляя лечь. Радосвета послушно исполнила его волю, да только взгляд ее, полный злости, выдавал чувства девицы.

— Что, полегчало тебе, Драгомир? – испросила она, оглянувшись.

— Нет, – ответил он и споро снял с себя рубаху да спустил порты.

* * *

На миг он замер от того, что узрел перед собой в мягком свете горящей лампы. Узкий девичий стан, соблазнительный прогиб спины, округлые бедра, нежная шелковая кожа. Волосы струились огненной рекой.

— Ты лжец, князь. Бессовестный лжец, – тихо молвила девица, и в глазах у него потемнело.

Как она смеет так говорить? Почему? Почему ее слова, именно ее слова так больно жалят, достают до самого нутра? И жжется злое слово, брошенное девицей в сердцах, жжется где-то под сердцем. Колет и горит огнем в груди, там, где столько лет царила стужа. Князь уже мыслил, что умерло все, замерзло навеки под коркою льда… Неужели что-то еще живое осталось в нем, неужели оно еще может болеть?

Он не лгал Радосвете. Не лгал! Он готов был защищать ее, оберегать. Радовать, чтоб зеленоглазая красавица смеялась. А она…

Рыкнул князь со злости да сгреб в кулак волосы девицы, потянул, принуждая прогнуться сильней. Шлепнул ее по ягодицам. Радосвета тихо охнула.

— Так тебе боле по нраву? Вот так?

Снова шлепок. Девица вздрогнула.

— Бессовестная!

Шлепок.

— Неблагодарная!

Шлепок.

— Дерзкая! Тебе ли молвить мне о лжи?

Шлепок.

Ухватился за ее бедро и одним движением ворвался в ее тело. До упора. Так, что его пах соприкоснулся с ее ягодицами. Девица глухо застонала. Стон рвался из его груди, но князь сдержался, сцепил крепко зубы. Мучительно-медленно подался назад и двинулся вперед, ударил ее в бедра. Сильно, резко. И снова движение вперед. Еще глубже. И еще удар в бедра. Так тесно. Так влажно. Так горячо. Быстрее и быстрее, не останавливаясь, безжалостно тараня ее тело, вырывая из нее громкие вздохи, сиплые стоны. Князь вцепился в ее бедра обеими руками, яростно и раз за разом врываясь в лоно.

— Ведьма… Проклятая ведьма… Ненавижу… Околдовала… Заворожила разум… Покоя лишила, – приговаривал он сквозь зубы и двигался в ней, как одержимый, двигался, не останавливаясь, не давая им обоим опомниться от этого чувственного дурмана.

Удар в бедра, еще удар. Вожделение, сплетенное со злым отчаянием. Драгомир нещадно вбивался в ее холеное тело. Такое пригожее, ладное, покорное под ним. Ведунья захлебывалась стонами и казалась такой послушной.

Жар удовольствия окатил его тело. Драгомир содрогнулся и стона все же не сдержал. Остановился лишь на краткий миг, выдохнул. И снова продолжил двигаться в ней, карать своенравную ведунью невыносимым наслаждением.

Снова и снова он брал ее нежное податливое тело и сходил с ума. Вновь и вновь умирал от наслаждения небывалой силы. Ему было мало. Так мало этих мгновений с ведуньей!

С ней все во стократ было острей, больней и слаще. И близость дарила такое немыслимое блаженство, что темнело в глазах да голова шла кругом. С Радосветой князь снова забывал обо всем, что окружало его в этот миг. Все стремительно исчезало, меркло, рассыпалось прахом. Остались лишь он и она. Связанные близостью, такой неистовой, такой невозможно острой, такой мучительно-прекрасной. Почему именно она? Почему именно она – та самая девица, с которой Драгомиру хорошо настолько, что впору опасаться за собственный разум?