Книга Отвергнутая драконом, страница 31 – Ия Эмдин

Первые полчаса всё шло по плану. Гости рассаживались, пили вино, обменивались любезностями. Музыка играла - негромкая, ненавязчивая, как фон. Слуги сновали с подносами. Всё было чинно. Благопристойно. Идеально.

Слишком идеально.

Генри заметил это не сразу. Сначала он просто чувствовал смутное беспокойство, которое не мог объяснить. Потом начал замечать детали.

Гости не смеялись. Они улыбались - вежливо, холодно. Разговоры велись вполголоса, ровные, как гудение пчёл. Никто не повышал голос. Никто не жестикулировал. Никто не перебивал. Это была не беседа. Это был обмен репликами. Как на дипломатическом приёме.

Лорд Пиралис сидел рядом с леди Ледяной и говорил о рудниках. Леди Ледяная кивала, но её глаза были пустыми - она смотрела сквозь него, на кого-то другого, более важного. Советник Скалар обсуждал с кем-то погоду - погоду! - потому что не хотел обсуждать ничего настоящего. Молодые драконы и драконицы стояли у стен, косясь друг на друга.

Никто ни с кем не танцевал. Музыка играла, но пары не выходили в центр зала. Слишком много чести. Слишком много риска - показаться смешным.

Изабель ходила между гостями, как ледяная статуя. Она улыбалась, кивала, говорила нужные слова. Но её улыбка не касалась глаз. Её голос не менялся. Она была идеальной хозяйкой. И абсолютно безжизненной.

Адалин умела создавать другое. Она не была блестящей хозяйкой. Не была искушённой интриганкой. Но она была настоящей. И люди - даже драконы - это чувствовали. Они приходили к ней уставшими, зажатыми, в масках - и уходили расслабленными. Настоящими. Живыми.

Первое время, когда они только поженились, она устраивала ужины. Небольшие - на восемь, десять человек. Самых близких или тех, кого считала близкими. Она сама рассаживала гостей, следя, чтобы никто не остался в стороне. Сама придумывала темы для разговоров - не о политике, а о жизни. О детях. О садах. О книгах. О путешествиях.

Она смеялась. Искренне, звонко, иногда слишком громко для леди. Она могла вдруг прервать светскую беседу и сказать: «А помните, как в прошлом году на ярмарке...» - и все подхватывали. Все вспоминали. Все смеялись.

Это было не по правилам. Не по этикету. Но гости уходили от неё с тёплыми лицами. С улыбками - настоящими, не натянутыми. С чувством, что они были не на приёме, а в гостях. У друзей.

Теперь он стоял в этом идеальном, холодном зале и смотрел, как гости с пустыми лицами пьют дорогое вино, и думал: «Где тепло? Где жизнь? Где смех?»

Их не было.

Он подошёл к Изабель. Она как раз говорила с женой советника Ледяных - высокой, сухой женщиной с лисьими глазами.

— Дорогая, - сказал он тихо, взяв её под локоть. - Может, попросить музыкантов играть что-нибудь более... живое?

Изабель посмотрела на него с удивлением.

— Живое? - переспросила она. - Генри, это приём. Здесь не танцуют деревенские пляски.

— Я не о плясках. Я о том, чтобы люди... расслабились. Почувствовали себя свободнее.

Она прищурилась.

— Они чувствуют себя прекрасно. Всё идёт по плану. Не порти.

Генри остался стоять. Он смотрел на зал. На лица. На позы. На фальшивые улыбки. И чувствовал, как внутри него растёт глухое раздражение. Не на Изабель. На себя. На то, что он согласился на это. На то, что он думал, что так будет лучше.

Приём продолжался. Гости ели. Пили. Говорили. Музыка играла. Свечи горели. Всё было идеально.