Книга Отвергнутая драконом, страница 113 – Ия Эмдин

Генри долго держал эту новость в себе. Она простила Изабель. Изабель, которая хотела её смерти. А его, Генри, она даже прощать не стала. Не за что было, она сказала. Пусто.

Север оказался таким, каким он его и представлял. Серым, ветреным, бесконечным. Замок стоял на скале над холодным морем, и ветер выл в его трубах днём и ночью. Серебряные испокон веков считали ветер своим. Здесь ветер был сам по себе, ничей, и Генри быстро перестал пытаться им управлять.

Первую зиму он почти не спал. Ходил ночами по пустым коридорам, стоял у узких окон и смотрел на юг, где за сотнями миль тайги и гор была столица. Он думал о ней.

Потом он начал работать. Замок был запущен, земли вокруг него нищие, рыбаки в деревне под скалой голодали каждую зиму. Генри сам ездил в деревню. Сам считал мешки с солью и сети. Сам выучил имена всех рыбаков, их жён и детей. Он завёл себе зелёную книгу, точно такую же, как у неё, и писал на полях мелким почерком. «Старому Хеймо на новую лодку. «Дочь кузнеца, кашель. Отвёз мёд и сосновые почки». И долго сидел над этой страницей в пустом кабинете, и не мог понять, почему у него так болит в груди.

Изабель жила в другом крыле и магии в ней больше не было, её выжгли до последней искры. Она стала тихой, бледной, почти не выходила из своих комнат. Иногда Генри видел её на стене, когда она гуляла с сыном. Мальчик был светлый, серебристый, похожий на него самого в детстве. Генри любил его неловко и молча, как не умел любить никого.

Иногда, долгими северными ночами, когда ветер выл особенно громко, он приходил к ней. Она не прогоняла. Они почти не разговаривали. А он гасил свечу, закрывал глаза и представлял, что рядом другая женщина. Что волосы под его ладонью тёмные, а не светлые. Что от кожи пахнет лавандой, а не холодом. Что если он сейчас откроет глаза, то увидит загорелое лицо и прямой взгляд, которого он так никогда и не заслужил. Он не открывал глаз. Он знал, что увидит.

С годами это прошло. Не любовь, она не прошла, он ведь обещал любить всегда и держал слово, как не держал никакое другое. Прошла боль. Она стала тихой, ровной, привычной, как старая рана, которая ноет к перемене погоды. Он перестал смотреть на юг каждую ночь. Только иногда, когда с юга приходили вести. Что у императорской четы родился сын. Потом дочь. Потом ещё одна. Что в столице построили лечебницу для бедных, а императрица сама ездит туда по средам. Что на западных заставах больше не жгут деревень.

Тогда он поднимался на стену, вставал лицом к югу и долго стоял на ветру. И не просил ничего. Просто радовался за неё. Это было единственное, что ему осталось, и он научился это беречь.

А в столице, далеко на юге, в ту же самую ночь в одном окне Солнечного дворца долго горел свет.

Адалин сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и смотрела на спящий город. Огни на мостах. Серебро реки. Тёмные холмы за стенами, а дальше горы, за которыми когда-то начиналась её новая жизнь.

За спиной в постели спал Аларик, раскинувшись на всю кровать. За стеной спали дети.

Адалин подняла ладонь, и над ней вспыхнул маленький язычок пламени. Ровный, тёплый, золотой.

Когда-то ей сказали, что она пустышка. Что в ней ничего нет. Ни огня, ни жизни, ни будущего.

Она смотрела на пламя на своей ладони и улыбалась.

Знак у неё на шее потеплел. Где-то позади, в темноте, сонно заворочался Аларик и пробормотал её имя, не просыпаясь.

Адалин сжала ладонь, и пламя погасло. Просто вернулось туда, где ему было место. Под самое сердце.

Она слезла с подоконника и тихо легла рядом с мужем. Он, не просыпаясь, обнял её и притянул к себе.

За окном над столицей медленно светало.

Конец