Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 9 – Сусанна Ткаченко

Я зажмуриваюсь и нащупываю в кармане икону.

Хватит.

Впереди — мамин чай, папин коньяк, продавленный диван и абсолютная неизвестность.

Впервые за двадцать четыре года я еду не туда, куда нужно Саше.

Я еду к себе.

Просыпаюсь от запаха блинов. Не сразу понимаю, где я. Потолок обычный, побеленный, обои незнакомые — нет, знакомые, просто забытые. Мелкие голубые цветочки на белом фоне. Мама клеит такие уже лет тридцать. Купила ещё при СССР по большому блату стратегический запас на «всю жизнь», с тех пор периодически обновляет. Впервые я их увидела, когда мне было лет пять, и я ещё ныла, что хочу стены «как у Иры» — с феями и звёздами. Мама сказала: «Анечка, в цветочках — душа, а из фей ты скоро вырастешь». Победили цветочки.

Лежу на продавленной полутороспальной кушетке, укрытая клетчатым пледом, который помню с детства. Он колючий и пахнет домом — тем самым, настоящим. Не домом с итальянской дверью и мраморной лестницей, а домом, где тебя любят просто так. Без условий, без контрактов, без «ты сдохнешь в канаве».

Сажусь. Голова тяжёлая, глаза опухшие. Вчера я плакала. Не при родителях — при них держалась. Мама открыла дверь, увидела меня с чемоданом и ни слова не сказала. Просто обняла. Крепко, молча, долго. Папа вышел из кухни, посмотрел на нас, ушёл обратно и вернулся с рюмкой коньяка. Поставил на тумбочку в прихожей и сказал: «Пей. Потом поговорим. Или не поговорим». И ушёл.

Я выпила коньяк, приняла душ, ушла в свою комнату, легла на свою детскую кровать — и вот тут меня накрыло. Рыдала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы родители не слышали через стенку. Хотя они наверняка слышали. Стены в сталинке толстые, но материнский слух острее.

Сейчас утро. Судя по свету за шторой — часов девять, может, десять. Ноги гудят — отходят от каблуков.

На тумбочке рядом с диваном лежит мамина иконка. Я поставила её перед сном, прислонив к стопке книг, которые стоят тут, наверное, с моего выпускного. Толстой Достоевский. Тонкий сборник стихов Ахматовой. «Мастер и Маргарита» — самое потрёпанное издание, потому что я читала его раз пять.

Тянусь к телефону. Он лежит на полу, подключённый к зарядке — мама позаботилась. Экран оживает, и первое, что я вижу — двадцать три пропущенных вызова и сообщений.

Двадцать три.

Семнадцать звонков — от Саши. Начались в час ночи и закончились в четыре утра. Ни одного голосового сообщения. Значит, звонил не мириться, а контролировать. Проверял, возьму ли трубку. Испугаюсь ли и примчусь ли обратно.

Три сообщения — от Милены. Тоже ночные. Открываю. Первое: «Мам ты где?» Второе: «Ответь пожалуйста». Третье: «Ну мааам». Без единого «прости». Без «я была неправа». Просто тревога ребёнка, которому стало некомфортно, но не за меня, а за своё спокойствие.

От Егора — ничего. Ноль звонков, ноль сообщений. Как будто у него нет матери. Как будто я — просто функция, которую отключили, и можно жить дальше.

Это больнее всего. Больнее Сашиных «сдохнешь в канаве». Больнее Ликиного смеха. Мой сын. Мой мальчик. «Мама, ты самая красивая на свити». Двадцать лет, и от него — ноль.

Откладываю телефон. Не сейчас. Не готова.

Встаю, натягиваю мамины тапочки — смешные, розовые, с кроличьими ушами — и иду в кухню.

Мама стоит у плиты. Маленькая, сухонькая, в фартуке с надписью «Королева кухни» — подарок Милены на прошлый Новый год. Блины шипят на сковороде, на столе уже стоит банка варенья, сметана и чашка чая. Моя чашка. С отколотой ручкой и надписью «Лучшая дочь». Я подарила её маме лет сто назад, на восьмое марта.