Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 18 – Сусанна Ткаченко

Я злился на это.

Без инструкций я пришёл на завтрак и первые десять минут не мог вспомнить, как зовут жену Маликова. Ирина? Марина? Оказалось — Карина. Маликов заметил. Ничего не сказал, но заметил.

Потом я начал презентацию, но вскоре понял, что цифры не сходятся. Я смотрел на экран телефона и не понимал, откуда взялась эта таблица.

Маликов слушал, кивал и всё больше хмурился. В конце завтрака он сказал «Александр, я подумаю» тем особым тоном, который означает «я уже подумал, и ответ — нет». Я знаю этот тон. Я сам его использую.

А позавчера — пресса. Журналисты из «Столичного вестника» — тоже, кстати, холдинг Громова — позвонили с просьбой о комментарии. Я должен был сказать что-то нейтральное, дежурное: «Это наше личное дело, мы решаем вопросы в семейном кругу». Аня написала бы мне текст, отрепетировала бы интонацию, предупредила бы о подводных камнях.

Вместо этого я ответил сам — и ляпнул: «Моя жена переживает непростой период, я отношусь к этому с пониманием».

«Непростой период». Как будто у неё климакс, а не я завёл любовницу.

Журналисты, разумеется, выдернули цитату из контекста, и к вечеру интернет пестрел заголовками: «Сорокин назвал свою измену “непроcтым периодом” жены». Комментарии были… лучше не вспоминать. Девяносто процентов на стороне Ани. Девяносто! Страна, которая обожает сплетни и ненавидит богатых мужиков, нашла себе нового героя. Героиню. Мою жену.

Или уже бывшую жену?

И тут же злюсь на это дурацкое сомнение. Я не хочу, чтобы она была бывшей. Я хочу, чтобы она вернулась. Не потому что люблю — хотя… нет, не об этом сейчас. Потому что без неё я будто без рук. Без правой, левой и ещё парочки, о существовании которых я даже не подозревал.

Звонит телефон. Лика.

— Сашенька, ты сегодня вечером свободен? Я забронировала столик в «Белуге». И мне нужна новая сумка, я её видела в ЦУМе. Ты бы умер, какая красота! Кожа — как масло. Всего триста двадцать тысяч.

Закрываю глаза и считаю до пяти.

— Лика, мне сейчас не до сумок.

— Ну, Са-а-аш! Ты обещал! Ты сказал, что когда всё уляжется…

— Ничего не улеглось! У меня Маликов отваливается, пресса полощет моё имя, как грязные трусы, и я…

— Ой, ну зачем ты кричишь? Я вообще-то тоже пострадала, между прочим! Твоя жена назвала моё имя перед всеми! Мне теперь стыдно в фитнес ходить! Девочки косо смотрят!

— Девочки. Косо смотрят, — повторяю я медленно.

— Да! И ещё мне нужны деньги на стилиста — я хочу сменить имидж, чтобы никто не узнавал. Может, перекраситься в блонд? Как думаешь?

Думаю, что год назад мне казалось, что Лика — это свежий воздух. Молодая, лёгкая, восторженная. Она смотрела на меня так, как Аня перестала смотреть лет десять назад — с обожанием, с придыханием, со словами: «Ты такой сильный, Саша! Такой неутомимый! Опытный! Никто из моих сверстников даже рядом с тобой не стоит!» Я повёлся, как последний дурак. Как старый кот, которому помахали мышкой на верёвочке.

А теперь мышка хочет сумку за триста двадцать тысяч и нового стилиста. И не может ни проверить презентацию, ни запомнить имя жены Маликова, ни завязать мне чёртов галстук.

— Лика, я перезвоню, — говорю и вешаю трубку.

Сижу за столом с пятном от кофе на скатерти и думаю.

Аня не отвечает на звонки. Не реагирует на голосовое. Карты я заблокировал в первую же ночь — думал, что через день-два она прибежит, потому что без денег нельзя.