Книга Я (не) ваш трофей!, страница 30 – Тома Глуб

Марк играет так, будто хочет что-то доказать самому себе, а не сопернику. Рискует там, где раньше был бы аккуратнее. И когда за минуту до конца именно он забивает решающий гол, весь зал взрывается таким ревом, что у меня закладывает уши.

Финальный свисток тонет в ликовании. Команда обнимается прямо в воде, Дэн вопит так, что слышно, наверное, в соседней области, Гром Палыч утирает глаза кулаком, делая вид, что это просто пот.

А я стою у бортика с протоколом в руках и реву. По-настоящему, навзрыд — от облегчения, гордости и целого клубка чувств, которые весь день держала под замком.

Лев выныривает первым, находит меня взглядом, и на секунду мне кажется, что он подойдет прямо здесь, у всех на виду.

Вместо этого он коротко кивает. Сдержанно.

Конспирация в силе, понимаю. Марк, наоборот, взбирается на бортик мокрый насквозь и, не раздумывая ни секунды, обхватывает меня за талию, приподнимая над землей и кружа так, что у меня захватывает дух, а протокол вылетает из рук.

— Мы сделали это, Крылова! — орет он мне прямо в лицо.

— Марк, отпусти! — смеюсь я, вцепившись ему в мокрые плечи. — Я в одежде, а не в купальнике!

— Значит, испортим тебе одежду!

— Марк!

Он все-таки опускает меня на землю, но руки его задерживаются на моей талии на долю секунды дольше, чем нужно, а взгляд снова становится тем самым — серьезным, острым, до странного грустным среди всеобщей эйфории.

— Марк, — начинаю я тише, отступая на полшага. — Что не так? Правда…

Он смотрит на меня долго, будто взвешивает, стоит ли говорить, а потом качает головой и снова натягивает улыбку. Фирменную, привычную. Только теперь я уже вижу, что она натянута на чуток сильнее обычного.

— Все так, — говорит он. — Просто выигранная ставка иногда весит тяжелее, чем кажется, когда ее только заключаешь.

Он уходит прежде, чем я успеваю спросить, что он имеет в виду…

Марк

Я улыбаюсь с детства так, что люди перестают замечать, вру я или нет. Это не хитрость и не расчет, это просто самая удобная броня из всех возможных: пока ты смеешься громче всех, никто не спрашивает, что у тебя внутри. Я отточил эту улыбку еще в юности, когда родители разводились так шумно, что соседи вызывали полицию, а я в соседней комнате врубал музыку погромче и репетировал перед зеркалом выражение лица, на котором ничего не написано…

Сегодня, стоя на бортике мокрый и счастливый, с Крыловой на руках, я улыбался этой же самой улыбкой — и, кажется, впервые в жизни она далась мне тяжелее, чем любой финальный бросок при равном счете.

Потому что я знаю.

Я знаю Льва двенадцать лет. Он никогда, ни разу, не смотрел на девушку так, как смотрел сегодня на нее.

И я рад за него. Правда рад — настолько, насколько вообще можно радоваться тому, что убивает тебя изнутри с каждой секундой…

Ставку эту, кстати, придумал я. Мало кто об этом знает: все считают, что инициатор вообще всех затей всегда Лев, потому что он холоднее и расчетливее.

Правда в том, что игра родилась в моей голове в тот вечер, когда я смотрел на убитого лучшего друга, и решил, что раз уж он все равно намерен закрыться от всего мира, то пусть закрывается со мной рядом, а не в одиночку.

Так проще было наблюдать. Так проще было держать его на плаву — через игру, через холодный азарт, через дурацкое пари, в котором проигравших не бывает, потому что чувства в нем заранее объявлены вне закона.