Книга Мой муж отец чужого ребёнка, страница 44 – Катерина Воронова

— Это я, — раздался из прихожей знакомый грудной бас.

Сергей вошёл, прикрыв дверь, сбросил мокрую от утреннего тумана куртку. На нём был тёмный шерстяной свитер под горло, от волос пахло холодным ветром и свежестью. В руках он держал объёмный бумажный пакет с логотипом круглосуточной пекарни:

— Взял горячих слоек с сыром, детям к завтраку. Как Егор?

— Спит, — Ирина шагнула навстречу, выхватила со стола лист уведомления, сунула ему в грудь. — На, полюбуйся. Наш строительный магнат прислал утреннюю почту. Сорок восемь часов на выселение с вещами.

Сергей пробежал глазами текст. Светлые брови сошлись к переносице, на скулах заходили желваки. Он скомкал плотную бумагу в кулаке, превратив в плотный шар:

— Бумажка для запугивания. Без судебного решения участковый даже порог не переступит.

— А ему не нужен участковый! — перебила Ирина, нервно заправляя рыжую прядь за ухо. — Ты не видел его дружков с перфоратором? Он завтра приведёт бригаду узбеков, они вынесут мебель на помойку, пока Аня будет на уроках!

— Никто ничего не вынесет, — отрезал Сергей, повернувшись ко мне. Взгляд его серо-голубых глаз стал мягким, глубоким, обволакивающим. — Анна, одевайтесь.

Я подняла голову, глядя на его широкие плечи:

— Куда?

— Ко мне. Я же сказал ночью: собираем самое необходимое, учебники Егора, рисовальные принадлежности Полины, зимние вещи. Моя квартира в десяти минутах ходьбы от школы. Тихо, безопасно, девятый этаж, домофон с кодом. Крылов даже близко к подъезду не подойдёт.

Внутри поднялась горячая, удушливая волна стыда. Вся моя учительская гордость, взращённая двадцатью годами безупречной репутации, вздыбилась против этого предложения:

— Нет, Сергей.

Он замер, удивлённо приподняв бровь:

— Почему?

— Мне не нужна жалость, — слова прозвучали сухо, резче, чем хотелось. — Ты уже сделал слишком много. Влез в чужую грязь, полез под кулаки моего мужа, чинил замок посреди ночи. Я благодарна тебе до конца дней. Но прятаться по углам коллег я не стану.

— Жить на чемоданах под угрозой штурма — это гордость? — Сергей шагнул ближе, оперся ладонями о спинку кухонного стула, наклонившись ко мне. — Ты думаешь, я предлагаю угол из жалости, Анна?

— А из чего ещё? — я встала, скрестив руки на груди, отгораживаясь от его подавляющей близости. — Я разорённая сорокадвухлетняя женщина с двумя подростками на руках, с растоптанным браком и судами впереди. На что здесь ещё можно смотреть, кроме как с жалостью?

Ирина шумно выдохнула за спиной:

— Анька, ты дура набитая…

— Выйди, Ира, — тихо попросил Сергей, не сводя глаз с моего лица. — Пожалуйста. Дай нам пять минут.

Подруга посмотрела на нас двоих, поджала губы и молча вышла в коридор, притворив дверь.

На кухне воцарилась звенящая, плотная тишина. Старый холодильник мерно гудел в углу.

Сергей обошёл стол. Подошёл вплотную. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я ощущала исходящий от него жар — чистый, животный, уверенный мужской напор, лишённый Дмитриевой показной надменности. От него пахло кедровым мылом, крепким чёрным чаем и талой водой.

— Посмотри на меня, — произнёс он низким, хриплым голосом.

Я заставила себя поднять глаза.

— Ты слепая, Аня, — он протянул руку, коснулся кончиками пальцев моей щеки. Кожа вспыхнула под его мозолистой подушечкой пальца, по позвоночнику пробежала крупная сладкая дрожь. — Двадцать лет сидишь в своей ракушке, носишь эти серые пиджаки, прячешь волосы, боишься лишний раз рассмеяться вслух. Ты думаешь, я три года ношу тебе мяту в учительскую из жалости?