Книга Острые предметы, страница 68 – Юлия Устинова

— Тише! — обрываю ее.

— Я… Я… — у мамы подергивается нижняя губа, с которой она слизала помаду, пока психовала, заводя этот разговор. — Я работаю! Расслабляюсь в выходной! Имею право! Взяли моду меня воспитывать! То дед твой… Ты теперь…

— Мой дед, между прочим, был твоим отцом, — напоминаю ей, желая уколоть как можно больнее. — Странно, что он хотел тебя воспитывать, правда?

— И… И что?! И дальше что? — частит обескураженно.

— Да ничего, — выдыхаю, гася эмоции.

Догадываюсь, что мама не первый день об этом думала, но все не решалась обсудить, опасаясь моей реакции.

Я дышу короткими рывками.

Злость отступает, и ей на смену приходят горькое разочарование и даже отвращение. Я представляю, как мама многие дни и недели забирала Мишку из садика, сидела с ним, а сама все это время думала, как бы решить квартирный вопрос.

Я отдаю себе отчет, что фактически мы с сыном живем в ее квартире. Закон на ее стороне. Но это же наш дом, мы так к нему привыкли, мы так его любим. Здесь рядом детский сад и моя работа.

И я еще могу понять, что маме плевать на меня, на мои чувства, но ей же и на внука плевать, получается.

— Обиделась? — виновато выталкивает она.

— Нет, — качаю головой.

То, что я чувствую, и близко не похоже на обиду. Она меня просто убила, раздавила, уничтожила, с корнем вырвала все хорошее, что я к ней испытывала… Моя мама.

— Жень, нам правда деньги нужны! Пашка закодироваться хочет! Работу найдет! — она ищет себе оправдание.

И так это жалко выглядит, что мне стыдно за нее становится.

— Да, слышала уже, — киваю, понимая, кто ее надоумил. Но от этого не легче. — Ладно. Дам объявление. Не знаю, насколько это будет быстро. Вам же не горит? — смотрю сквозь нее.

— Не горит, конечно, — слышу в ее голосе облегчение. Спасибо, хоть не радость. — Ну я побежала. Пока доеду, — скомканно прощается и зовет Мишу: — Мишка, иди сюда! Поцелует тебя бабушка!

Сын выбегает из комнаты, и я с упавшим сердцем наблюдаю, как мама его расцеловывает.

— Больше не приходи сюда, — еле слышно вывожу, когда Мишка к игрушкам возвращается.

— Как это? — мама застывает как вкопанная.

— Пока обмен не найду, не хочу тебя видеть, — отрезаю максимально понятно. — Найду, позвоню.

Мама недовольно хмыкает.

— А Мишку кто забирать будет, кто с ним сидеть будет по вечерам, а?

— Не твое дело. Разберусь.

— Ой, как мы заговорили! Взрослая стала?! Самостоятельная?! — уязвленно выпаливает мама. — А ты забыла, как с пузом-то ко мне прибежала, с руками изрезанными?! Мамочка, что делать?! Мамочка, помоги! Забыла?! А потом? Когда дед умер, и с Мишкой было некому сидеть?! Все забыла?!

— Пошла вон отсюда, — высекаю крайне грубо и неуважительно.

— Чего?! — свирепеет мама.

— Пошла. Отсюда. Вон, — повторяю с расстановкой.

Тянусь к двери и демонстративно широко открываю.

— Я-то пойду. Я пойду! — мама шагает за порог и оглашает на весь подъезд: — А ты сама же первая прибежишь! Прискачешь к своей плохой матери. Куда ты денешься! Прискачешь! Приползешь!

— Да я сдохну лучше! — оглушительно хлопаю дверью у нее перед носом.

— Тварь неблагодарная! — раздается по ту сторону двери.

Меня всю трясет. Слизистую глаз выжигают горькие слезы.

Если во мне еще теплилась надежда на то, что моя жизнь наладится, и оставалась вера во что-то доброе, хорошее, то сейчас внутри пусто и безжизненно.