Книга В порядке исключения, страница 78 – Юлия Устинова

— Вот. Она уже замаринована, — Панкратов достает из холодильника пакет с мясом.

Я быстро моргаю и оборачиваюсь к нему.

— Индоутка в маринаде “Прованс”, — сипло читаю с вакуумной упаковки. — А это больше индейка или утка? — мелю, что попало, чтобы скорее переключиться с самоуничижительных мыслей. — Их, типа, скрестили?

— Ты чё, мать? — Вова давится смешком. — Это сама по себе птаха так-то.

— Конечно же нет, — уверенная в своей правоте, я возвожу глаза к потолку.

— Да я тебе говорю! — фыркает Вова.

Я беру телефон, чтобы разубедить его, и попадаю впросак.

Оказывается, индоутка — это самостоятельная птица. Научное название — мускусная утка. Единственная в своем роде. Её дикие популяции до сих пор обитают в Центральной и Южной Америке.

Век живи — век учись.

— И правда, — я сконфуженно прикусываю язык. — Да как так-то? А я всю жизнь думала, что это гибрид.

— Гибрид, — Вова усмехается и самодовольно хмыкает. — Не верит еще. — Он приближается сзади и стискивает под грудью. Его тяжелая голова с покорностью верного пса опускается мне на плечо. — Будешь хандрить, Свет, мне все-таки придется тебя трахнуть. А я б тебя сперва покормил.

Закинув голову назад, хочу рассмеяться.

Наши лица соприкасаются. И Вовин голос, тепло его щеки и крепкие объятия вдруг отзываются во мне чем-то настолько щемящим, что мой смех обрывается, едва достигнув гортани. Я теряю весь воздух, обмякаю, мои руки падают вдоль туловища.

Я начинаю рыдать. Сука. В голос.

Я получаю от Вовы то, что мне сейчас так необходимо.

Руки, готовые укрыть и сберечь. Согревающее присутствие. Тихий заботливый голос, даже если он просто повторяет мое имя.

— Свет…

Я отчаянно трясу головой, заливая слезами Вовину футболку.

Прямо здесь, уткнувшись ему в грудь, я наконец-то могу быть не двужильной, не привыкшей получать от жизни пинки, не вечно справляющимся со всем бульдозером, а в конец измученной, разбитой и уставшей.

И Вова не ободряет меня, не говорит, мол, лан, не кисни, чё ты, а просто держит и крепче прижимает к себе, когда мои рыдания заходят на новый круг.

Я плачу циклично.

Сначала тихо, почти беззвучно. Просто слёзы катятся сами по себе. Затем волна накатывает сильнее, и я уже не сдерживаю всхлипы. После чего меня снова прорывает. И так по спирали, где каждый виток уводит глубже. На первом я горюю о том, во что превратилась моя жизнь. На втором — о том, чего в ней не случилось. На третьем — обо всем сразу.

— Свет… — снова зовет меня Вова.

Под его тяжелой теплой ладонью, поглаживающей по спине, дрожь понемногу стихает.

Я не хочу, чтобы он меня отпускал. Не хочу думать о том, как снова вернусь домой. Но еще больше я не хочу, чтобы Вова решил, что я им пользуюсь. Что я с ним только потому, что мне хвост прижало. Ведь всё так и выглядит.

Я начинаю корить себя за проявленную слабость, и когда слёзы наконец становятся реже, а плечи уже не вздрагивают при каждом вдохе, отстраняюсь.

Вова вытирает мои подсохшие щеки, на которых стянуло кожу. У самого абсолютно несчастный вид.

Мое сердце обливается кровью. Я не хочу делать его несчастным.

Он отпускает меня, чтобы оторвать бумажное полотенце.

— Держи.

— Пойду умоюсь.

В ванной я закрываюсь. Включаю воду, а сама сажусь на край и высмаркиваюсь в бумагу.

Вечер безнадежно испорчен.