Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 51 – Екатерина Нагорная

Никша вздохнул:

— Ох, нет. Что-то не приживаются здесь собачки. Тревожатся, хворают...

— Да ладно! Чем? Я что-то не припомню такого?

— Не припомнишь... Тут гончак жил. Пришлось переселять: не спал, брехал часто, чихал. Переселил его. Так другие так же вскоре начинали. И вот, веришь, Ярослава, ничего такого не нашёл, сколько ни искал. Теперь пустует, хоть сноси.

Чихал... Ничего такого... Что это мне напоминает, интересно? А не в сорнице ли дело? Допустим, явного запаха никакого нет, но есть что-то такое, что собаки улавливают, начинают чихать и даже пугаются. Я помню, как Серый из подвала выходил, ага. И чихи эти ещё... Чихи. Чихи. Чихи. Эй! Да чтоб тебя!..

— Идём, Серый! — я ухватила полуволка за ошейник и понеслась в терем.

Остановилась у двери Дана.

— Давай, принюхивайся. Ищи, где будет свербить в носу.

Совсем не свербило возле моих покоев, приёмной горницы, девичьей и входа, почти не свербило — у Пересветовых. Серый расчихался у комнаты Дана, повёл меня коридорами и лестницами и водил, водил, водил. По всему выходило, что в тереме завёлся сорник. Может быть даже, это всё ещё была та девица-мышка. Или кто-то новый, или кто-то привычный, просто хорошо притворяющийся, что ещё хуже.

В одном месте полуволчий чих вывел нас на Наю с пучком каких-то сушёных цветов и трав и уверениями, что это верное средство от мышей. Допустим, но хм... В другом — на Арину Родионовну, Ненилу, то есть. Нянюшка несла Дану куколку из соломы, обережную, как она сказала. Сделаем вид, что верим... А под конец одна дверь, у которой Серый остановился почесать нос, открылась, и оттуда на нас зашипела и зашкворчала Малуша. И вот что я скажу: для человека с радикулитом она слишком живо двигалась и слишком яростно сыпала оскорблениями. И вот я бы не удивилась вообще, если что. Потом полуволк то ли принюхался, то ли потерял след.

Что же мы имели по факту? Разрозненные детали, как бы намекающие на цельную картину, подозрения, подкреплённые другими подозрениями и интуицией, и некую отдалённую, но совершенно реальную опасность, которая и не давала отмахнуться от этих самых подозрений. Вот как это всё увязать между собой? Я не знала. А может у меня вообще паранойя и всё? Или след старый, ещё девицей-мышкой оставленный? Хотя нет, времени прошло прилично. С другой стороны, на псарне он до сих пор, как свежий, собаками воспринимается... А-а-а-а-а-а-а-а! Что же делать-то?! К кому бежать? Кому в этих вот сложившихся условиях можно верить?

* * *

— Что скажешь, Колояр?

Ну конечно, а к кому бы я могла ещё пойти? Тщательно поразмыслив, я пришла к выводу, что точно доверять я могу названному дядюшке и Никше. Первому — а кому ещё, как не ему? Второму — стал бы псарь рассказывать мне то, что рассказал, будь он сорником. Хвыщу и Зайцу решила доверять условно. Не стали бы они устраивать такое побоище на псарне — сама видела, как они над битыми ими собаками чуть не рыдали, хотя сами пострадали, а псы — нет. Но, на всякий случай, лучше пока остановиться на «условно». Страшно неудобно, но, если честно, был бы здесь Пересвет, я вообще бы только ему о своих подозрениях рассказала. Ну да, я неуёмна и чрезмерна в своей подозрительности. Сама страдаю от этого. Иногда.

— Да что, боярыня-матушка... Есть в словах твоих резон. Только уж больно он мне не по нраву. Это выходит, что сорники у нас под носом прячутся, а кто они — мы и знать не знаем, а как узнаем, поздно уже может статься. К каждому в тереме по человеку не приставишь, да и кого к кому приставлять — не ведомо. Кому ныне довериться можно, а кому — нет... И ведь каждый-то не чужой — свои же люди. Ох, Ярослава, задала ты задачу старому...