Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 37 – Екатерина Нагорная

Тем временем, и без того странное сватовство стало превращаться из домашнего в публичное мероприятие. Полгорода собралось, наверное. А может и весь. Каждому слову боярина и тиуна вторили одобрительные выкрики, радостный гул, кто-то в ладоши хлопал. Каким бы цирком мне всё это изначально ни казалось, но постепенно пробрало и меня. Вот уже и правда, я смущённая невеста, заливающаяся румянцем от дурацких шуточек, ресницами трепещущая и тающая в сильных руках жениха.

Пока Колояр любовался кобылой, взвешивал двумя руками сразу кошель с серебром, парни из сторожей вынесли на двор сундуки с добром, Хныш и Заяц вывели на сворке трёх щенков из тех, что я отобрала для охраны.

— А вот приданое. Ярослава-то наша и как хозяйка хороша, и псарыня добрая, — заливался соловьём мой «дядюшка».

Вот это оперативность, да? Вот это скорость реакции! Ещё позавчера вечером ни о какой свадьбе даже речи не было, а сегодня уже и выкуп у них готов, и приданое для невесты. Гнездо антикризисных менеджеров какое-то, а не боярский двор. А я — бусики, ленточки, стыдно без подарка...

Ударили боярин и Колояр по рукам — решилась моя судьба.

— Ну что, Ярослава-краса, дядька твой согласие дал, а ты сама что скажешь? Пойдёшь за меня, душенька?

О-о-о-ох... Я могу одним словом остановить несущегося на меня волка, ладно, полуволка. Я могу воспитать из мальтийской болонки служебного микропса — было дело. Я могу разнять драку двух здоровенных кобелей и заставить их дружить между собой. Меня вообще мало что смущало в моей прежней жизни, да и в этой до сих пор. Но тут...

Маков цвет на пару с кумачом истерически заламывали руки, стоя в стороне — меня впору было назвать Красным солнышком. Глаза смотрели куда хотели, только не туда, куда хотела я. Голос сжался до мышиного писка.

Неужели это всё взаправду? Очень своевременный вопрос... Пусть всё уже решено, но как же страшно сказать «да».

Я окинула взглядом зрителей. Среди любопытных, выжидающих взглядов разглядела девичьи: печальные — простите, девочки, мне жаль, злые и завистливые — выкусите, курицы. Были и те, кто просто радовался будущему празднику.

Взяла себя в руки, насколько смогла, и, наконец, посмотрела на Пересвета.

А-а-а-ах... Эта ласковая, тёплая синева, эти руки на моих плечах... Коленки так некстати задрожали и ослабли. Стоять, Нечаева! Стоять, не растекаться! Ох... Он так смотрит, он так улыбается, этот мой неожиданный жених... Вдох-выдох, лёгкий вздох...

— Пойду, боярин.

Двор утонул в ликующих криках. А я, оглушённая осознанием сделанного и смущённая до пределов, в лучших традициях романтических сцен, спрятала лицо на груди Пересвета.

С собственного девичника я сбежала. Проходил он в бане, так уж тут у них принято. Или уже пора говорить «у нас»?

Обязательную часть мероприятия — обрядовую — я, конечно по-честному отсидела, отлежала — выдержала. Отходили меня вениками, песни надо мной попели, слова заветные почитали, волосы расчесали. Невинность не проверяли: то ли неважно, то ли и так верили, то ли по возрасту не проходила. Хвала здешним богам, грымзы Малуши не было — она бы точно прицепилась. А вот с волосами немного неловко вышло: девица, которая за гребень отвечала, так меня начёсывать начала — больше запутала, чем разгладила. И дёргала больно. Я вскрикнула. Одна из женщин, а было их много сегодня, я даже не всех знала, забрала у безрукой гребень и сама расчёсывать стала, ласково, бережно, что в какой-то момент почудилось, будто я снова маленькой стала, и мама мне голову шампунем «Утёнок» вымыла и теперь бабушкиным гребешком расчёсывает и напевает. Такая случайная светлая печаль...