Книга Призраки, любовь и прочие безумства, страница 44 – Джози Силвер

— Пытается скрыть, что ни черта не знает, – говорит Марина, предлагая мне вторую трубочку.

Я уже протягиваю руку, когда Арти наклоняется к телевизору и прищуривается:

— Доспехи только что пошевелились. Я уверен.

Мы пялимся во все глаза, и да, рука медленно поднимается, достаточно высоко, чтобы привлечь внимание. Доспехи у Лео за спиной, но движение явно заметил оператор, потому что ведьмо-блэровское дрожание камеры становится отчетливее и, кажется, за кадром даже слышно тяжелое дыхание.

Лео рассказывает об Айзеке Скарборо, его большие карие глаза то и дело смотрят не в кадр, а на, предположительно, перепуганное лицо оператора.

— Что за?.. – Я встаю и подхожу к экрану ближе.

— Подстава для повышения рейтингов, – говорит Марина. – Даже я знаю.

Но я сомневаюсь.

— Думаешь? Он выставит себя на посмешище.

Внезапно на экране возникает жуткий переполох, потому что доспехи падают и разлетаются на части по полу, камера драматично выпадает из рук оператора, а трансляция спешно переключается на взволнованного ведущего в студии.

Марина и Арти смотрят друг на друга, разинув рот, а я отчаянно роняю голову на руки, потому что, когда камера резко упала и крутанулась, на экране вспышкой мелькнули розовая лайкра и золотистые локоны, завитые по моде тридцатых годов. В панике кидаюсь к ящику стола, чтобы проверить, на месте ли ключ от задней двери Скарборо-хауса. Твою ж мать!

* * *

Двадцать минут спустя я с визгом тормозов паркуюсь на Бримсдейл-роуд. В саду перед домом Скарборо разыгрывается представление: Лео вышагивает перед бабушкой, точно корсар с театральных подмостков. Та, одетая в фиолетовое кимоно, розовые легинсы из лайкры и пушистые шлепанцы на каблучке, спокойно покуривает «Голуаз».

Мы вываливаемся из фургона, и ветер доносит до нас обрывки тирады Лео:

— Посмешище… выставили нас дураками… дискредитируете нашу профессию… должно быть стыдно…

Он отчитывает ее, расхаживая по неухоженной лужайке перед домом, как разочарованный отец, а она затягивается сигаретой в эбонитовом мундштуке и глядит вдаль, как скучающий подросток. Бабушка курит редко, только в таких вот случаях, для создания драматического визуального эффекта, и всегда только «Голуаз». Думаю, за последние десять лет она и пачки не прикончила.

Я открываю садовую калитку, Лео это замечает и кидается ко мне, выпятив грудь, как индюк; просторная белая рубашка выбилась из-под узких брюк и вздувается на ветру. Он выглядит так, словно снимается в костюмированной драме, а не в утренней передаче.

— Это ты ее надоумила?

Я на мгновение встречаю бабушкин взгляд поверх плеча Лео. Верность семье почти вынуждает меня солгать, чтобы прикрыть ее костлявую задницу, но такой поступок стал бы профессиональным самоубийством, а в первую же неделю работы это слишком быстро даже для меня.

Бабушка избавляет от необходимости решать, прикрывать ли ее пятую точку или мою собственную, и, подойдя, властно взмахивает мундштуком.

— Я – одинокий волк, – практически рычит она. – И танцую под свою музыку.

Мы все мгновение молча пялимся на нее, а потом Марина дает ей пять:

— Мое почтение, Дайси.

— У тебя потрясающая бабушка, – шепчет мне Арти, как и большинство людей, благоговейно трепеща при первой с ней встрече.

Даже в столь преклонном возрасте от нее исходит несомненное кошачье обаяние, она всю жизнь вила веревки из мужчин. Но полагаю, сейчас Лео невосприимчив к ее чарам.