Книга Пожалеешь, что предал, страница 38 – Лу Берри

А теперь Аглая стояла рядом.

Только почему-то не обнимала меня в ответ.

Осознание пришло не сразу. Я медленно отстранился и посмотрел на дочь. Её руки так и остались опущенными вдоль тела, а в глазах не было той радости, которую я привык видеть раньше. Только настороженность и какая-то совсем недетская обида.

Вспомнилось, что ещё совсем недавно все было иначе.

Когда я приезжал домой, дочка всегда неслась мне навстречу. Висла у меня на шее, тараторила что-нибудь про садик, подружек, новую игрушку. Иногда я отмахивался — устал, занят, давай потом.

Какое страшное слово — «потом». Потому что оно может никогда так и не случиться.

Кажется, только потеряв всё, я наконец понял, сколько раз собственными руками отталкивал то, что теперь готов был вернуть любой ценой.

Сердце болезненно сжалось.

— Аглаюшка…

Я начал говорить и оборвался. Понял, что просто не знаю, что ей сказать. Как отыскать действительно важные, правильные слова. Те самые, что сотрут боль из её глаз и обиду с личика.

И вдруг вспомнил. Подарок.

По дороге сюда я купил его для Аглаи, словно хотел хотя бы таким нелепым способом исправить то, что натворил. Сгладить хоть немного то, что произошло в тот проклятый вечер, когда вместо праздника подарил дочери одно из самых страшных воспоминаний в её жизни.

Я торопливо поднялся, потянулся на заднее сиденье, достал оттуда свёрток и протянул Аглае.

— Я задолжал тебе подарок.

Она посмотрела сначала на него, потом на меня. И от выражения её лица мне стало не по себе ещё до того, как услышал ответ.

— Ты не любишь меня. Мне не нужны твои подарки.

Я застыл со свёртком в протянутых руках.

Глаза моментально обожгло подступившими слезами, а пальцы задрожали так сильно, что пришлось крепче сжать сверток, чтобы не выронить.

Не любишь…

Моя шестилетняя дочь была уверена, что я её не люблю.

И ведь кто убедил её в этом?

Я сам. Исключительно я сам — своим молчанием, своим равнодушием, своими поступками.

Мне вдруг стало до животного страха страшно, что уже поздно. Что любовь ребёнка можно разрушить и больше никогда не вернуть. Что однажды Аглая вырастет и будет помнить не то, как папа носил её на плечах, учил кататься на велосипеде или читал сказки, а тот вечер, когда он выбрал другую женщину и другого ребёнка.

Я отчаянно замотал головой.

— Люблю. Конечно, я люблю тебя. Очень люблю, слышишь? Прости, что не сказал тебе этого раньше. Прости меня…

Я потянулся к ней, но Аглая отпрянула.

И это маленькое движение оказалось больнее пощёчины.

Раньше моя дочь никогда не отстранялась от меня.

— Ты хотел, чтобы мы с мамой исчезли, — произнесла она, и губы у неё задрожали. — Я все слышала. У тебя другая тётя. И она родит тебе нового ребёнка.

Я почувствовал, как что-то тяжёлое и ледяное опустилось на грудь, словно желая меня раздавить.

Она всё запомнила.

Я мог сколько угодно убеждать себя, что Аглая маленькая. Что взрослые проблемы пройдут мимо неё, забудутся, сотрутся из детской памяти.

Ничего не стёрлось.

Я сам заставил свою дочь почувствовать себя ненужной.

От этой мысли стало физически больно.

Я положил сверток на траву и снова опустился перед ней на корточки, но больше не пытался прикоснуться. Просто смотрел в глаза, в которых стояла обида, и отчаянно хотел найти слова, способные вернуть время назад.