Книга Свадьба бывшего, страница 39 – Ольга Слободская

Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. За неделю до свадьбы.

За две недели до свадьбы, девятого июня, в воскресенье, Катя сказала мне, что у неё есть идея. Мы лежали у неё на диване, смотрели какой-то старый фильм, и она сказала, повернувшись ко мне и положив подбородок мне на грудь: «Слушай. А давай до свадьбы больше не будем. Две недели. Чтобы та ночь была особенная. Как будто первая». Я сказал, что это дурацкая идея и что две недели это вечность. Она сказала, что вечность это когда не любишь, а когда любишь, это две недели. Я согласился, потому что спорить с ней, когда она лежала вот так, подбородком на моей груди, было невозможно. Мы продержались. Это было трудно и смешно, мы оба мучились, и она каждый вечер выгоняла меня из своей квартиры в одиннадцать, как строгая мама.

С девятого июня мы не спали вместе. А зачатие, по калькулятору, двенадцатого, тринадцатого, четырнадцатого.

Значит, не я.

Это сходилось с тем, что сказала Алина семь лет назад, в июле, по телефону, в тот вечер, когда я уже купил билет до Нового Уренгоя. «Макс, она беременна. Я не знаю, как тебе сказать. Она сама мне сказала, что срок не с тобой, что у вас там какой-то перерыв был перед свадьбой. Она будет тебе писать, наверное. Будет пытаться повесить на тебя. Я не знаю, зачем я тебе это говорю. Просто будь готов». Я тогда положил трубку и долго сидел на полу в пустой квартире, среди коробок, и думал, что про перерыв, про наши две недели, знали только мы двое. И Катя. Значит, Катя рассказала Алине. Значит, Катя сама знала, что срок не со мной.

А через три дня пришло письмо. «Нам надо поговорить. Это очень важно».

Я ответил: «Не пиши мне больше». Это было всё, что я смог написать, чтобы не написать чего-нибудь похуже.

Сейчас, семь лет спустя, я сидел в кабинете на Рождественской и снова смотрел на эту арифметику. Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое. Шестое марта. Тридцать восемь недель. Всё сходилось. Всё было логично. Мальчик с вихром на макушке, который сказал, что утка это курица со сладким характером, был сыном человека в серой рубашке, которого я никогда не видел, кроме как на шести фотографиях, и то без лица, только плечо, рука, часы на запястье.

Только почему-то у этого мальчика между бровей была складка, когда он хмурился. Вертикальная, маленькая, ровно посередине.

У меня тоже есть такая складка. Глеб говорит, что по ней можно определять, когда я злюсь, точнее любого прибора. Но такая складка есть у половины людей на земле. Это просто мимика. Это ничего не значит.

— Ты меня слушаешь? — спросил Глеб.

Он сидел напротив, на краю моего дубового стола, болтал ногой в кроссовке и жевал зелёное яблоко. Глеб всегда жевал яблоки, когда думал, и всегда сидел на столах, а не на стульях, и за десять лет нашей дружбы я так и не смог его от этого отучить. Он был невысокий, лысоватый, с рыжей бородой, весёлый, громкий, и был единственным человеком, который знал про шесть фотографий. Он увидел их тогда через моё плечо, в моей однушке на Ковалихе, и сказал: «Забудь. Просто забудь. Не марай руки». И я забыл. Почти.

— Слушаю, — сказал я.

— Ни хрена ты не слушаешь. Я тебе пятнадцать минут про Кстово рассказываю, а ты смотришь в стену, как будто там голая женщина нарисована. Что случилось?