Книга Свадьба бывшего, страница 24 – Ольга Слободская

Десерты принесли. Медовик с солёной карамелью, панакота с облепихой, шоколадный торт с теми самыми шоколадными шариками, ради которых Миша согласился ехать. Миша съел свой кусок торта, потом половину моего, потом, с разрешения Веры Павловны, половину её. Алина пробовала десерты маленькой ложечкой и говорила, что медовик слишком сладкий, а панакота «то, что нужно». Я записывала.

Через стеклянную дверь мне было видно террасу. Макс стоял у перил, спиной к нам, и не звонил. Телефон он держал в руке, но не подносил к уху. Он просто стоял и смотрел на Волгу, на мост, на розовые облака, которые за это время стали лиловыми, и не двигался. Он простоял так всё время, пока мы ели десерты. Минут двадцать.

Я не понимала, что с ним. Он знал. Он знал шесть лет, что у меня ребёнок. Он сказал, что это моя проблема. Что изменилось сейчас? То, что он увидел этого ребёнка живьём? Что ребёнок оказался не абстрактной «проблемой», а мальчиком с вихром на макушке, который считает утку курицей с характером? Мне хотелось выйти на террасу и спросить. Мне хотелось выйти на террасу и толкнуть его через перила. Я не сделала ни того, ни другого. Я записывала в блокнот: «Медовик: уменьшить сахар в креме. Панакота: ок. Шоколадный: на детский стол, если будут дети».

Алина в какой-то момент тоже посмотрела на террасу. Долго, внимательно, как смотрят на прогноз погоды, когда собираются в дальнюю дорогу. Потом повернулась ко мне.

— Кать, слушай, а Мишу никто не ждёт? Уже девятый час. Ему, наверное, спать пора. Может, ты его отвезёшь, а мы тут с Ларисой по меню добьём? Я тебе всё потом пришлю, что решили.

Это было разумно. Это было заботливо. Это было именно то, что сказала бы на её месте любая хорошая знакомая. И я, наверное, согласилась бы, если бы не одно. Алина торопилась. Она говорила спокойно и ласково, но она торопилась, я видела это по тому, как она постукивала ногтем по ножке бокала. Тук-тук-тук. Она делала так в школе перед контрольными. Перед всеми контрольными, к которым была не готова.

— Спасибо, — сказала я. — Мы ещё не обсудили напитки. Это десять минут.

— Я сама обсужу.

— Это моя работа, Аль.

Вера Павловна вдруг положила свою здоровую руку Мише на плечо.

— А Миша мне ещё не рассказал про белых медведей, — сказала она. — Расскажешь, Мишенька? Пока мама с тётей Алиной про вино говорят?

Миша просиял, открыл блокнот на нужной странице и начал рассказывать, что у белого медведя кожа чёрная, а мех на самом деле прозрачный, а белым кажется, потому что отражает свет, и что медведь может учуять тюленя за полтора километра, и что самый большой белый медведь весил тонну, ну почти. Вера Павловна слушала, кивала и смотрела на него. Не на блокнот, а на него. На его лицо, на вихор на макушке, который не приглаживается никакой водой, на то, как он хмурится, когда вспоминает трудное слово, сдвигая брови к переносице так, что между ними появляется маленькая вертикальная складка.

У Макса между бровей появлялась точно такая же складка, когда он считал нагрузки. Я это знала. Я это видела каждый день шесть лет и каждый день делала вид, что не вижу.

Мы обсудили напитки. Шампанское местное, нижегородское, сухое и полусухое. Вино белое и красное, на столах по бутылке того и другого. Крепкое только по запросу, потому что Вера Павловна не любит, когда гости напиваются. Лимонады домашние, клубничный и огуречный с мятой. Морс брусничный, для детей и непьющих. Алина кивала и смотрела то на меня, то на террасу.