Книга Свадьба бывшего, страница 155 – Ольга Слободская

Мой отец приехал вчера вечером. Из Москвы. С мамой. Мама поехала к нему прошлым летом, после того как я ей позвонила, и осталась. Он был болен, давно, сердце, и худой, очень худой, почти прозрачный, в старом пиджаке, который висел на нём, как на вешалке. Я не видела его двадцать два года. Последний раз мне было десять. Он стоял на пороге нашей квартиры в Кстово с чемоданом и говорил, что пришлёт мне платье. И прислал. Голубое. И ещё много. Каждый год.

Вчера он вошёл на веранду этой дачи, опираясь на маму, и посмотрел на меня, и не смог ничего сказать. Только заплакал. А потом увидел Мишу, и заплакал сильнее. Миша подошёл к нему, посмотрел на него снизу вверх, как смотрит на всех новых людей, и сказал: «Здравствуйте. Вы мой дедушка? А у вас тоже есть складочка?» И отец засмеялся сквозь слёзы, и сказал: «Нет, складочки у меня нет. У меня есть лысина». И Миша сказал: «Тоже хорошо».

— Иди к папе, — сказала я Мише. — Скажи, что я скоро.

Он убежал. Я слышала, как он топает по деревянной лестнице, вниз, в синих туфлях, которые ему купили к костюму, но которые он согласился надеть, только когда узнал, что на подошве у них нарисован белый медведь. Носок к стене он их не ставил никогда.

Зоя Петровна закрыла дверь и посмотрела на меня.

— Готова?

— Нет.

— Правильно. Никто не готов. — Она подошла и поправила мне прядь у виска. Руки у неё пахли «Красной Москвой». — Знаешь, сколько я невест видела за двадцать лет? Тысячу. Ни одна не была готова. А все вышли. И ты выйдешь.

— Зоя Петровна. — Я поймала её руку. — Спасибо.

— За что?

— За всё. За огнетушитель.

Она засмеялась, сняла очки, вытерла глаза краем рукава.

— Иди уже, Зимина. Последний раз Зимина. Иди.

Утром пришла посылка.

Маленькая, мягкая, в жёлтом конверте с пупырчатой плёнкой внутри. Обратного адреса не было. Только штемпель: «Казань». Почтальонша принесла её на дачу в восемь утра, удивляясь, что кто-то отправляет посылки на дачи, и Даша расписалась за меня, и принесла наверх.

Внутри была фотография. Распечатанная, десять на пятнадцать, на матовой бумаге. Не новая, а старая, с чуть пожелтевшими краями, с загнутым уголком. Я узнала её сразу. Девичник. «Ласточка». Двадцать три ноль две. Тот кадр, где я смотрю на Алину снизу вверх, а Алина корчит рожу, и я смеюсь. Тот, который три года висел у меня на холодильнике, пока я его не сняла. Тот, который, как я думала, сгорел вместе с остальными распечатками, которые я выбросила, когда переезжала на Бекетова.

Видимо, не выбросила. Видимо, оставила у Алины. Или она взяла его когда-то с моего холодильника, когда гладила пелёнки. Я не знала.

На обороте её почерком, ровным, с завитушкой на конце, было написано: «Это было правдой. Тогда. Счастья тебе. А.»

Больше ничего.

Я долго сидела с этой фотографией в руках. На краю кровати, в комнате на втором этаже, в халате, ещё не в платье, глядя на нас двоих, на себя, смеющуюся, запрокинув голову, и на неё, с рожей, с высунутым языком, в моей фате из магазина «Всё для праздника».

Это было правдой. Тогда. В двадцать три ноль две. За тридцать девять минут до того, как она понесла к нашему столу розовый коктейль с грейпфрутом.

Я не знала, что с этим делать. Выбросить? Сохранить? Ответить? Я не знала. И мне было всё равно, что я не знаю. Я положила фотографию в сумку, в карман, на дно. Решу потом. Через год. Через десять. Может быть, никогда.