Книга Свадьба бывшего, страница 103 – Ольга Слободская

Я не знала, что было бы. И не хотела знать.

Я пошла в комнату. Миша сидел на полу среди тысячи деталей и собирал вертолётную площадку, высунув кончик языка от усердия. Медведь из бивня стоял на тумбочке. Коробка с картинкой ледокола лежала рядом, разорванная.

— Мам, — сказал Миша, не поднимая головы. — Тётя Алина хорошая. Она мне ледокол подарила.

— Подарила, — сказала я.

Я села рядом с ним на пол и стала искать в куче деталей винт для вертолёта, маленький, красный. Миша сказал, что я ищу не там. Я искала не там. Я вообще ничего не видела, потому что всё расплывалось.

Потом я позвонила Максу.

— Она была у меня, — сказала я. — С ним. Он ждал внизу, в машине.

Он молчал. Я слышала, как у него на том конце что-то хрустнуло. Пластик, может быть. Или ручка, или телефонный чехол.

— Что она хотела?

Я рассказала. Про миллион двести. Про Анапу. Про опеку. Про Веру Павловну и третий инсульт. Про «кое-что, что у меня есть». Про вторник, шесть утра. Про медведя.

Когда я сказала про медведя, он засмеялся. Коротко, страшно.

— Она его никогда не любила, — сказал он. — Медведя. Говорила, что он пылится и что у неё от него мурашки. Я его в шкаф убрал, чтоб не раздражал. В коробку. А в четверг утром достал и отвёз… Она увидела, что коробка пустая. Она мне в пятницу сказала, что ты знаешь, Макс, у тебя из шкафа медведь пропал. Я сказал, что отдал на работу, на выставку. Она поверила. Или сделала вид.

— Макс, — сказала я. — Что у неё может быть? Про меня?

Он молчал долго.

— Не знаю, — сказал он. — Может, ничего. Может, блефует. А может, у неё есть те же фотографии, только больше. Или видео. Если у Ламова была камера, он мог снимать и видео. А если она снимала… Если она отправила мне шесть, это не значит, что их было шесть.

Я закрыла глаза.

— Кать. Ты не поедешь в Анапу.

— Я знаю.

— И опеки не бойся. Я тебе юриста найду. Сегодня же. Хорошего. Если кто-то придёт, ты сразу звонишь ему. И мне.

— Хорошо.

— И ещё. — Он помолчал. — Она сказала, до понедельника вечера. Значит, у нас есть понедельник. Один день. Нам надо, чтобы у нас было что-то раньше, чем у неё. Не мои фотографии и не твои слова. Что-то, чего она не сможет назвать враньём.

— Он, — сказала я. — Ламов. У него всё. Камера, файлы. Он семь лет с неё деньги тянет, значит, у него есть, чем тянуть. Он не дурак. Он хранит.

— Он нам ничего не даст. Он с ней.

— Сейчас с ней, — сказала я. — Пока ему платят. А если перестанут?

Макс молчал.

— Мне Вовка Гурьев сказал, — продолжала я, — что он у клиентки кольцо со стола украл. Он из тех, кто идёт туда, где больше дают. Сегодня она ему платит за молчание. А если он решит, что ему больше заплатит кто-то другой? Или если решит, что она его кинет?

— Как он это решит?

Я смотрела на Мишу, который наконец нашёл красный винт и вставлял его в вертолёт, сосредоточенно, с той самой складкой между бровей.

— Я ему помогу, — сказала я.

Вечером, уложив Мишу, я долго сидела на кухне и смотрела на два конверта, которые так и лежали на столе рядом с нетронутыми эклерами. Я не открывала их. Я знала, что там. Миллион двести и Анапа. Чистый лист.

Потом я взяла толстый конверт, вложила его в большой пакет из «Перекрёстка», завязала пакет узлом и положила в сумку. Завтра я отвезу его Алине. Лично в руки. При свидетелях. Чтобы никто никогда не мог сказать, что я его взяла.