Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 89 – Полина Раевская

— Не получится, — разыгрываю свою собственную карту. — Во всяком случае не раньше, чем ты, наконец, расскажешь про причины своих приключений.

Тимур цыкает, мол, умеешь испортить малину, но не пытается перевести стрелки.

— Да нечего рассказывать на самом деле, — сунув руки в карманы, явно лукавит он. — Я просто был отмороженным, помешанным на баскетболе семнадцатилетним придурком, уверенным, что через год меня задрафтует НБА. И когда на моей спортивной карьере поставили жирный крест из-за моего друга-гниды, мне сорвало планки. Хотя я ни о чем не жалею, и повторись сегодня та же херня, поступил бы ровно так же, однако родители не заслужили той дичи, что я наворотил за полтора года после травмы, а несло меня тогда конкретно, никто не мог остановить: ни отец, ни брат, ни тренер…

Он усмехается невесело, а я смотрю на него и вижу, как на обычно непроницаемом лице проскальзывает горечь, и в моей голове щелкает. Сопоставляю те крохи, что он обронил на прогулке: про завистливого друга, про травму, которая перечеркнула все, и вырисовывается примерная картинка случившегося, однако, дьявол, как известно, в деталях, так что мне нужны подробности — ключи, чтобы хоть немного заглянуть за показной фасад самоуверенности и отстраненности.

— Этот друг, он тоже профессиональный баскетболист? — спрашиваю осторожно, хоть уже и знаю ответ, но мне важно понять, что конкретно произошло, и дело не только в любопытстве. Отнюдь.

— Теперь уже нет, мы с ним квиты, — с холодной, пробирающей до костей, усмешкой, не скрывает Тимур удовлетворения.

Я же молчу, пытаясь осмыслить эту мстительность и жестокость.

— Ты был травмирован во время игры или…

— Я знаю, что ты думаешь, — не позволяя мне развить мысль, останавливает он мой осторожный допрос. Теперь его голос звучит иначе: не глухо, не с вызовом, а с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, переживших что-то и переваривших это внутри. — Да, это произошло во время игры, но я не долбаеб и прекрасно понимаю, что травмы — неотъемлемая часть жизни спортсмена.

Он делает паузу, собираясь с мыслями. Я молчу, не перебиваю.

— Это была не тупая озлобленность или срыв. Просто я знал этого уебка слишком хорошо и знал, что он специально все сделал, — Тимур тяжело сглатывает и отводит взгляд куда-то в сторону, будто смотрит сквозь стену, сквозь время.

— Так что произошло? — не выдержав, подстегиваю к продолжению, когда Мингаров отходит от окна и садится на пол возле дивана, уперевшись спиной в царгу и широко расставив ноги.

— Ну, как сказал бы мой батя: то, что я сам допустил, — иронизирует он со смешком, только вот в голосе ни грамма веселья. Оно и понятно, с такой-то поддержкой. Уж не знаю, что за человек его отец, но мне уже он не особо нравится. Вслух же хочу сказать, что взваливать на себя ответственность за чужие действия — полная чушь, но Тимур продолжает.

— Мы с детства дружили. Тренировались вместе, постоянно соревнуясь во всем: в росте, в силе, в скорости, в заброшенных в кольцо мячах, у кого член больше, — короче, типичные, пацанские понты, — он усмехается своим воспоминаниям, а я понимающе хмыкаю — подростки, что тут еще скажешь.

— Лет до шестнадцати это было угарно, а потом этот олень стал все больше куролесить — вписки, телки, всякая херня, — а я, наоборот, задротил на тренировках. Само собой, мы стали реже общаться, этот урод начал постоянно говнить, исходя желчью на мой успех, а когда в конце сезона меня подписал ЦСКА, то там вообще его от зависти разъебало. В итоге мы разосрались. Я переехал в Москву, сыграл один сезон, стал лучшим новичком. Мне намекнули, что ко мне присматривается агент из НБА, и вероятно меня задрафтуют к концу следующего сезона. Ну, а я что? Я уже был готов, строил грандиозные планы, представляя свою жизнь в США, но…