Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 194 – Полина Раевская

Подружайка Чернышовой тоже тут как тут. Хватается с другой стороны, что-то орет прямо в ухо. Ее дружок хоть молодец — не дергается.

Рывком освобождаю сумку, переворачиваю и вытряхиваю содержимое на асфальт. Сыплется косметика, какая-то мелочь, ключи, что-то звонко бьется, что-то катится к чужим кроссовкам. Анж взвизгивает так, что рядом кто-то невольно матерится.

Но меня волнует только то, что телефона нет. Поворачиваю сумку к себе, лезу в боковой карман.

Зеваки уже не просто снимают весь цирк, а еще и комментируют. Кто-то рассказывает на сторис происходящее с таким увлечением, словно за это платят, кто-то — требует позвать охрану, другой — предлагает сразу полицию. До меня долетает сплетня, мол, я сидел и лучше не связываться. Мысленно киваю — да-да, держитесь подальше.

Анж снова вцепляется в сумку, дергает изо всех сил. Подружайка хватает меня за локоть, парень что-то бубнит сбоку, но все это сейчас настолько неважно, что я даже не смотрю на них. Разжимаю чужие пальцы на ручке, отстраняюсь от очередного удара, проверяя внутреннее отделение и вуаля, победа. На долю секунды даже замираю. Поднимаю телефон, поворачивая его так, чтобы окружающим было видно. Несколько камер тут же меняют положение. Анж замолкает на вдохе, и эта короткая пауза кажется громче всех ее воплей.

— Смотрите-ка, а вот и мой телефон, найден в сумке Чернышовой. Что это за чудеса такие, кто-нибудь в курсе? — глумлюсь, переводя взгляд с одной мобилы на другую.

Снимайте, снимайте, обязательно все снимайте!

Анж тянется к моей руке, но я швыряю ей сумку в лицо. Она едва успевает поймать, прижимает к груди, вся красная, озверевшая. Губы кривятся, на глазах выступают слезы, но мне впервые настолько похуй. Ничего не чувствую, кроме закономерного торжества.

— Ну, ты и днище пустоголовое. Спрятала бы хоть получше, — резюмирую, реально поражаясь ее тупости. Надо же, как злость ослепила. — Хотя знаешь, — продолжаю, — тебя бы так и так вычислили. У меня, идиотка ты всратая, фиксировали вещи при приемке. Так что я даже при большом желании не смог бы ничего опубликовать от своего имени.

Вокруг как-то заметно меняется атмосфера. Нет, тишины не наступает, просто теперь шепчутся уже не только про меня.

Анж все это, конечно же, тоже замечает, но вместо того, чтобы заткнуться, цедит едва слышно:

— Козлина, ты мне за все ответишь. Я тебя посажу!

— Ага, давай удачи, — салютую телефоном. — Только сначала на суд сходишь по сто тридцать восьмой.

Разворачиваюсь, ибо больше здесь делать нечего. У Анж начинается новый виток истерики. До придурошной, видимо, начало доходить, как она сама себя подставила.

Ну, что ж, с возвращением в реальность!

Витка догоняет меня уже ближе к выходу с территории университета.

— Да уж, — выдыхает она. — Ну, и концерт.

— Ага. Ты засняла, как я телефон достал?

Склярова кивает:

— Сейчас скину.

Открываю переписки прямо на ходу, смотрю, куда еще успела залезть эта больная, кому написать, что отправить. Жду, если честно, уже чего угодно, и от этого ожидания внутри судорогой сводит.

Вроде бы на первый взгляд, больше ничего не тронуто, а нет… в чате с Заей сообщения. Останавливаюсь, читаю, потом еще раз, хотя и так все прекрасно понятно. Цокаю языком, чувствуя, как бешенство снова поднимается к горлу. Только что вроде выдохнул, а теперь опять хочется развернуться к корпусу и… Убил бы тварь.