Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 183 – Полина Раевская

Вскоре снова слышится смех. Я резко оборачиваюсь и ловлю долговязого, прыщавого Марченко за тем, как он показывает что-то в телефоне соседу. Заметив мой пристальный взгляд, оба тут же принимают серьезный вид, но я не собираюсь спускать на тормозах. Достало!

— Марченко, вы хотите на отработку отправиться?

Он поднимает на меня глаза. На губах играет наглая, почти вызывающая ухмылка.

— К вам домой? Или вы любите прямо тут принимать?

На мгновение повисает оглушительная тишина. Чувство, будто по голове шарахнули. А потом по аудитории проносится волна смешков, от которых внутри все обрывается и становится нечем дышать. Воздух застревает где-то на полпути, сдавливая легкие.

Недоуменно оглядываю студентов, пытаясь понять, что именно происходит. Кто-то смеется почти открыто, кто-то — прикрывает рот ладонью, некоторые смотрят в стол, явно чувствуя себя неловко, но ни один не выглядит удивленным. И тут мой взгляд сталкивается со взглядом Чернышовой.

Она привычно сидит в первом ряду и смотрит на меня с нескрываемым торжеством. В этот момент я отчетливо понимаю: она все знает. Но самый ужас в том, что знают все. И это явно не просто слух.

О, нет! Судя по тому, как активно залипают в телефонах, слито все: каждая переписка, каждая фотография, смайл — все мои чувства.

Перед глазами темнеет, в памяти вспыхивают наши с Тимуром сообщения: одно откровеннее другого. Все, что я писала, не задумываясь, все, что предназначалось только ему: наши намеки, флирт, признания, ссоры, примирения.

Мне кажется, еще немного, и я рухну прямо здесь, как подкошенная. Но нет, не дождутся говнюки!

Неимоверным, просто титаническим усилием воли заставляю себя остаться на ногах, выпрямляю спину и перевожу взгляд на этого долговязого придурка, и с ласковой издевкой произношу:

— Марченко, я советую вам почаще включать мозг, в конце концов, в вашем случае только на него и приходится полагаться.

Я обвожу его неприятную физиономию и неуклепистую фигуру красноречивым взглядом, и мерзкая ухмылочка мгновенно сползает с лица зарвавшегося придурка. Вновь раздаются смешки, а я в назидание добавляю:

— Отработка с допуском из деканата, Марченко, на выход. И если кто-то тоже хочет блеснуть остроумием, может сразу отправляться следом.

В аудитории становится тише. Я отворачиваюсь к доске прежде, чем кто-то успевает заметить, как дрожат мои пальцы.

Оставшуюся часть пары провожу исключительно на морально-волевых. Мне плохо. Тошнота сдавливает горло, во рту появляется кислый привкус желчи. Пот стекает между лопатками, хотя ладони ледяные. Меня попеременно бросает то в жар, то в холод.

Заученно объясняю материал, но почти не слышу себя. Все время кажется, что за спиной кто-то шепчется, смеется. Воображение услужливо рисует десятки экранов со скринами переписок, и я чувствую себя раздетой перед всей аудиторией. Хочется съежиться, прикрыться руками, сбежать, но я не позволяю себе даже опустить голову.

Когда занятие, кажущееся бесконечным, наконец, подходит к концу, даю домашнее задание, закрываю журнал и едва узнаю собственный голос, когда прощаюсь с группой. Студенты начинают выходить. Кто-то отвечает на прощание, кто-то демонстративно молчит, несколько парней снова посмеиваются, проходя мимо. Их взгляды скользят по мне липко, оценивающе, будто облизывают. Но мне уже все равно, ибо понимаю, глядя на демонстративно сидящую за партой Чернышову, придется поговорить начистоту.