Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 163 – Полина Раевская

Мне хочется закрыть уши и в то же время обнять его, прижаться, уткнуться лицом в грудь и плакать навзрыд, пока не перестанет так безбожно ныть внутри, но вместо этого цепляюсь за последние обломки своей защиты:

— Думаешь, объяснения в духе «я ломаю, потому что не умею аккуратно» что-то меняют? Думаешь, я кинусь тебя спасать, учить?

— Нет, Зай, конечно, нет, но дай мне хотя бы один шанс…

— Шанс на что, Тимур? Какие у нас вообще могут быть шансы?

— Я не знаю, Ариш, не знаю! — срывается он в полнейшее бессилия. — Но я не могу без тебя. Я просто не могу. Все теряет смысл.

— Мне не нужны эти качели.

— Их не будет, я обещаю тебе. Я... хочу быть с тобой, хочу делать тебя счастливой. Только позволь мне. Пожалуйста, Зай! Зайчонок мой, прошу тебя! Ты ведь тоже это чувствуешь? Чувствуешь ведь? Скажи!

Я не могу. Стою перед ним и плачу, глядя на него такого отчаянного с лихорадочно-горящими глазами, впервые уязвимого, настоящего настолько, что душа в клочья.

Зря он переживал и боялся за себя такого: против его масок у меня были хоть какие-то приемы, а теперь… Теперь просто падаю, будто в бездну в поцелуй, когда Тимур, не дождавшись ответа, жадно набрасывается на мои губы. Отвечаю судорожно, почти отчаянно, прижимаясь всей собой к нему, врастая и чувствуя — там, где мне недоставало, теперь слишком много, льется через край горячо, неудержимо, фонтаном из открытой раны.

Вся моя злость, страх, тоска и любовь перемешиваются так, что я уже не могу отличить одно от другого. И пусть этот поцелуй ничего не исправит: не сотрет причиненную боль, не решит наших проблем и не даст гарантий, что дальше будет легко, но впервые между нами нет ни игры, ни вызова, ни победителя. Есть просто мы — такие, какие мы есть.

Зая, зайка-заечка, заинька моя…

Странно, почему-то раньше я не замечал, что у нее такие смешные, оттопыренные ушки. Видимо, не зря все-таки заей окрестил, хотя на тот момент она у меня больше ассоциировалось с хэфнеровскими, а теперь… Теперь смотрю и разматывает в сопли от веснушек на аккуратном носике, россыпи родинок на изящной спине, торчащих ушек и зацелованных, припухших губ, капризно оттопыренных, как у ребенка, которые до ломки хочется вновь зацеловать.

Такая она… Внутри полный разъеб, и член не опускается. Хочу снова и снова, и снова.

Втянув с шумом воздух, не могу сдержать смешок и, откинувшись на подушку, слежу за проплывающими тенями на потолке, пытаясь отвлечься. Уже почти утро, а у меня сна ни в одном глазу. Лежу и просто смотрю на нее спящую, как блажной шизоид. Никогда не думал, что буду любоваться женщиной, сходить по ней с ума до какого-то животного помешательства, когда хочешь ее постоянно во всех смыслах: целовать, трогать, вдыхать, ощущать на вкус и бояться. Так, сука, бояться, что вот сейчас она проснется, посмотрит трезвым взглядом и снова пошлет на хрен.

За последние недели меня изрядно помотало, я и бесился, и ревновал, и злился, а уж когда она выставила меня на утро из квартиры, и вовсе едва не рипнулся от отчаяния и злости, не зная, что делать, как ее вернуть. Меня так накрыло, что все стратегии полетели к чертям собачьим.

Пусть я понимал, что скорее всего она это на эмоциях, но стопроцентной уверенности не было. Рядом с ней я вообще ни в чем не был уверен, и это не слабо так держало в тонусе. Я жил на адском нервяке, превратившись в сплошной, оголенный провод, бесконечно строя планы, продумывая, как подступиться, что сказать, чем зацепить.