Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 160 – Полина Раевская

Тимур на мгновение перестает жевать, смотрит прямо и без привычного вызова, которым прикрывается, как бронежилетом, спокойно сообщает:

— С тех самых как проснулся первый раз с тобой и понял, что больше без тебя не могу, и не хочу.

У меня внутри все сжимается, слова попадают точно туда, где и без того болит. В горле встает ком — плотный, колючий. Я отвожу взгляд, допиваю оставшееся вино, хотя бокал уже почти пуст.

— Хочу курить, — отзываюсь хриплым шепотом и поднимаюсь из-за стола. Тимур явно собирается последовать за мной, но я жестом останавливаю. — Мне надо побыть наедине пару минут.

Я не смотрю на него, потому что, если сделаю это, останусь, а если останусь, не смогу сдержать чувств. Впрочем, я уже не могу, рвет всю на части. Не выдерживаю я больше ни этих игр, ни качелей, ни разговоров, ничего.

Спешу к гардеробу и по дороге вызываю такси. Меня трясет, как припадочную.

Только оказавшись на улице, понимаю, что творю черте что, но не готова я, оказывается, к его признаниям, слишком это для меня.

Да, я хотела, давила, устроила этот спектакль ради этого, но теперь думаю, а что с его признаниями делать? Ну, вот что?

Чувствую себя законченной идиоткой, истеричкой, а еще бесчувственной тварью. Мне так больно оттого, что оставляю его там одного, наедине с громадным счетом и нетронутой едой — хоть плачь. Что я, собственно, и делаю.

Уже в такси звоню Женьке, чтобы закрыть счет самой, но она сообщает, что Тимур уже заплатил и ушел.

— Что вообще происходит, ты же сказала, что решила послать его?

Я всхлипываю и невесело усмехаюсь, глядя на смазанные огни за окном.

— Ну, вот так посылаю.

Женька молчит. Видимо, переваривает услышанное и в уме пересматривает всю мою историю болезни, окончательно приходя к выводу, что случай запущенный, а я захожусь в слезах уже без попыток сохранить лицо.

— Господи, мась, серьезно что ли так накрыло?

Я прижимаю пальцы к губам, но подбородок все равно дрожит.

— Как никогда до него, — признание вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. И, прозвучав вслух, становится окончательным, тем, что уже невозможно запихнуть поглубже и назвать влечением или затянувшимся помутнением рассудка.

— Ну, а чего тогда сбежала?

Хороший вопрос. Наверное, потому что боюсь. Боюсь, что потом будет еще больнее. Ведь у него все не так, как у меня. У него просто желание, а оно перегорит быстрее, чем вспыхнуло, и мне ничего не останется, как разгребать пепел. Собственно, поэтому вместо того, чтобы поговорить начистоту, я тоже ушла в манипуляции. Видимо, мы с ним два сапога пара: один другого дефектнее. Однако озвучить это — окончательно расписаться в своей глупости.

— Давай, я позже вам все с девочками расскажу, сейчас не могу, — прошу тихо, утирая слезы. Женька тяжело вздыхает, но не давит.

— Хорошо, но мне не нравится твое состояние. Может, нам приехать?

— Нет, не нужно, не настолько уж я с катушек съехала.

— Ну, я бы поспорила, но ладно…

Я лишь невесело усмехаюсь и, поблагодарив подругу, обещаю, что перезвоню. Убрав телефон, вновь смотрю в окно. Машина едва ползет в вечерней пробке, вокруг тянутся бесконечные ряды недовольных, усталых лиц, а в салоне негромко играет что-то с восточными мотивами. Я сначала не вслушиваюсь, но потом различаю слова: