Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 141 – Полина Раевская

— Ты меня не получишь, даже не думай, — кривлю губы в оскале и отступаю вглубь коридора, качая головой.

— Ты и так моя, Зай, — все так же спокойно, даже снисходительно дожимает.

Я замираю, не в силах поверить в услышанное.

— Господи, что за дешевый пафос?! — рвется из меня наигранный смех. Ни за что не покажу, как вся дрожу изнутри, ибо это «моя» — такая, прости господи, пошлятина, но в то же время запрещенный прием. — Ты пересмотрел «Пятьдесят оттенков» или откуда этот кринж?

Я высмеиваю его, едва не срываясь в истерику, а он продолжает абсолютно индифферентно смотреть с чисто Тиньковским «мне похуй, я так чувствую».

— И что, уже не смущает статус условной бляди и прицеп? — продолжаю насмехаться.

— Вообще. Полное принятие: кринж-не кринж, сколько у тебя было до меня и кого, есть ребенок — нет его, разница в возрасте, то, что ты моя преподша... Похуй. Ты — моя с первой секунды нашей встречи, и не говори, что не чувствуешь того же.

Не скажу. Я вообще говорить не могу, потому что он попадает прямо туда, где и без того уже тянет, ноет, пульсирует. В следующую секунду успеваю только вдохнуть, чтобы сказать очередное «да пошел ты!», но он уже рядом. Одним резким движением притягивает меня к себе за затылок, и с тихим «Все, хватит выебываться» его рот накрывает мой. Грубо, больно и так жадно… Он не целует, забирает кислород, право голоса, остатки здравого смысла. Язык толкается в мои сомкнутые губы, мажет, давит, но я не сдаюсь. Упираюсь ладонями в каменную грудь, извиваюсь вся, обжигаясь и тая от каждого прикосновения, мотаю головой, мычу, кусаю зло до крови, рецепторы взрываются от солоновато-металлического привкуса. Тимур рычит мне в рот, но не отстраняется. Наоборот, прижимает еще крепче, грубее, так, что я чувствую его всего: его напряжение, жар, злость, возбуждение и эту бешеную жажду, от которой у меня темнеет перед глазами, а по телу разливается истома с так и не утихшей за все недели потребностью в нем.

Нет, черт тебя дери, нет! Ты же не двадцатилетняя дура! Очнись! — пытаюсь себя отрезвить.

Увы, он не оставляет шансов.

Вжимает меня в стену всей своей мощью, по-животному втягивает мой запах, слизывает с шеи соль прошедшего вечера, гладит лихорадочно-грубо мои ноги, мнет задницу, присваивает, подчиняет.

Голодный, возбужденный, готовый взять свое, потому что, как бы ни отрицала и не ерепенилась, а уже отдалась ему вся: мыслями, желаниями, чувствами.

— Ненавижу! — выдыхаю между жалящими поцелуями, все еще пытаясь на автомате вывернуться, но уже проигрывая этот бой самой себе. Полушубок падает к ногам, его бомбер тоже уже на полу.

— Не ври, Зай, хотя бы себе не ври, — выдыхает хрипло в уголок губ и целует, проникая, наконец, в мой рот языком.

Меня прошивает насквозь удовольствием, хоть и не должно.

В конце концов, это ведь смешно, что тупое, дремучее «ты — моя и мне похуй, какая» делает со мной такое. Это ведь не признание, не обещание, не доказательство, это просто очередная красивая петля мне на шею.

Все так, но сидящей внутри дуре все равно.

Голова отъезжает, меня то ли развозит в тепле, то ли я пьянею еще сильнее от вкуса его губ, но не могу сопротивляться. Просто не могу.

Чувствую его язык, алчно вылизывающий мой рот, пальцы раздраженно пытающиеся отцепить подвязки от чулок, чтобы задрать мою «юбку», его крепкий стояк, упирающийся мне в низ живота, и всю мурашит, отзываясь влажным, сладким жаром между ног.