Книга Мастер теней и его пленница, страница 34 – Эла Завейская

Из зала мы выходим в узкий проход. Воздух здесь чистый. Моррис спрыгивает с уступа и оглядывает нас: мои губы, расстёгнутый ворот Дэвиана, пыльцу у него в волосах.

— Живые, — говорит он. — Целые?

— Целые, — говорит Дэвиан.

— Фэйри и без спор правдивы. — Моррис ухмыляется. — Значит, целые. Скучно.

Шайра садится у входа в проход, лицом к залу. Я засыпаю на плаще Дэвиана раньше, чем успеваю ответить Моррису.

Дэвиан

Ева спит на моём плаще, лицом к стене. Во сне она лежит на моих тенях, и рукав у неё на плече темнеет до графита.

Пыльца сходит с меня к ночи, по здешнему счёту. Сначала гаснут искры в глазах, потом уходит мёд с языка. На губах остаётся её вкус: тёплое молоко, земля после дождя. Мёд дают споры. Молоко и землю даёт она.

Повязка на голени промокла. Железо жжёт под ней ровно, без передышки, и я радуюсь этой боли: она держит голову ясной.

Я прижимаю ладонь к ключице. Холод в начале рубца живёт там с рассветного Совета. Её губы находят его с первого раза.

На том Совете я трижды поклялся вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Каждый день здесь — неделя наверху. Два дня внизу уже позади.

Я перебираю три века: Кас у меня за спиной в каждом бою, Кас с вином у моей двери, Кас, который первым рассказывает про чужую птицу с северной галереи. И каждый раз я дохожу до птицы.

Шайра сидит у входа в проход. Пыльца так и лежит у неё на плечах, а дышит она ровно. Моррис храпит у её ног. Мои тени лежат на камне и смотрят вниз. Все, кроме тех, что лежат под Евой.

«Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё». Я сказал это сам, и назад мне этих слов уже не взять.

Сдержу клятву — отдам её Чаше. Нарушу — иней пройдёт по рубцу к сердцу.

Ева шевелится во сне и шепчет одно слово на своём языке. Тени под ней вздрагивают и прижимаются к её спине.

Поцелуй — это обещание. Сегодня я его даю.

Когда она спросит про клятву Совету, я отвечу — и потеряю её.

Ева

Утром мы оба делаем вид, что виноваты грибы, и только я из нас двоих способна солгать.

Я сворачиваю одеяло и долго вожусь с завязками, лишь бы смотреть в пол.

Дэвиан сидит у выхода из ниши спиной ко мне и перевязывает голень. Полоса от его плаща мокрая насквозь, по краю проступает чёрное.

— Это были споры, — говорю я его спине.

Пальцы на узле замирают.

Он молчит.

Он затягивает узел, проверяет его и встаёт. Сегодня он обходится без шпилек.

Под пыльцой он сказал: «Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё. И возьму всё». Я помню каждое слово и помню, на каком из них у него сел голос. Протрезвела я давно. Вопрос про клятву Совету сидит у меня в горле с того рассвета, когда меня вывели из зала, и сейчас для него самый подходящий час.

Я закидываю сумку на плечо и выхожу из ниши мимо Дэвиана.

Трусиха. Трусиха с отличной памятью.

Моррис ждёт у развилки. Фонарь с жуком качается у него в руке, надрезанное ухо подёргивается.

— Вечер прошёл, наземница. — Он покачивает фонарём. — За правую тропу ты должна мне две сказки.

— Помню.

— Долги под холмом растут.

— А длину сказок ты так и не назначил.

Жёлтые глаза сужаются. Моррис открывает рот, закрывает его и машет рукой: давай.

— Жили-были дед да баба, — говорю я. — И была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Дед плачет, баба плачет. Конец.