Книга Пыль в доме, страница 13 – Харитон Мамбурин

Но и этот неловкий момент обернулся на пользу, потому что именно реакция девушки позволила отцу и матери семейства объединиться, убеждая её, а заодно и себя, в том, что в показанной мной картине нет ничего «такого уж и странного». Это была ложь, конечно, но нужная и окружающим, и мне.

Нору проводили взглядами, и атмосфера за столом будто взяла паузу — прежде чем снова стать теплой и домашней. Бреннаны-старшие вовсю наседали на отца, на правах старых друзей заметив ту же брешь в его броне, что и я, а мы с Финолой больше молчали и улыбались, пока Эрик Хауген страдал, то бурча на едкие комментарии ирландца, утверждающего, что я сбегу из дома при первой возможности, то дергаясь от уколов тети Кейт, которая, как оказалось, периодически заносила ему нормальной еды. Затем наступила моя очередь быть «растерзанным», Бреннаны насели на меня, пытаясь вытрясти всё, что со мной сталось за эти пять лет. Финола вела себя тихо, мило и задумчиво, внимательно слушая, о чем мы говорим. Она еще в детстве была той еще молчуньей, но всегда верно держалась за нашими с Норой спинами, когда мы что-то выдумывали.

О матери и о жизни с ней я многозначительно умолчал, но зато рассказал про свое житье-бытье в Милуоки. Ирландцы поохали, узнав, сколько школ я сменил, а вот отец нахмурился, явно заметив, что я не договариваю и поставив себе зарубку расспросить, на будущее.

Позже, вечером, Эрик и Кевин удалились полировать впечатления виски, табаком и неспешными разговорами, а я был безальтернативно запихан в гостевую комнату семейства Бреннан, лишен всей одежды вплоть до трусов, которую у меня отняли на стирку, а затем ультимативно проинструктирован спать «сколько влезет и еще столько же!». Выслушав через дверь приглушенные крики матери на дочь, желавшую посмотреть на голого Марка, я покачал головой и лег в чистую, мягкую, совершенно не казенную постель, проваливаясь в сон с удовлетворенной мыслью:

Всё идет по плану.

— Твой сын — самый здоровый парень во всем округе Полк, Хауген. Это официальное заявление! — крепкая короткопалая ладонь дока Саммерса хлопнула по стопке бумажных папок, — С кожей всё в полном порядке, но она такой останется навсегда, я прочел, что с тобой делали, парень. Смирись, это даже не страшно. В остальном ты здоров как бык! Я бы поклялся на библии, но не держу её в кабинете.

— Ты пять минут назад бормотал что-то про торпокретинирование… — неуверенно пробормотал отец, скрестив руки на груди. На его лице читалось облегчение.

— Топографическое картирование! — гаркнул ему в ответ главврач нашего госпиталя, — Да, рассматривал то, что прислали по факсу из Милуоки! Затем проверил зрачки парня, его тонус, рефлексы, всё, что нужно. Все идеально! Повышенная активность мозга говорит лишь о том, что у него светлая голова, которую он использует, в отличие от целой кучи другого народа! Попробуй взять с него пример, торпографический ты кретинатор! Выметайтесь-ка оба из моего кабинета! Здоровым людям здесь делать нечего!

Если бы кто-то кому-то в Хейзелвуде сказал, что Эрик Хауген отдал личным делам более трех часов, то болтуна подняли бы на смех. На меня отец потратил уже почти сутки, разбудив с утра у Бреннанов и потащив обследоваться. Теперь, когда мы снова сидели в его монстроподобном «шеви», спуская с холма под рёв мотора, я вовсю пользовался закрывающимся окном времени… наличия отца.