Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 407 – Уильям Уилки Коллинз

Вдруг он умолк. У него вырвался глухой вскрик – то ли ужаса, то ли боли; гримаса неуемной тревоги и скудоумной хитрости, исказившая его черты, пока он говорил, навсегда стерлась. Старик вздрогнул, раз или два тяжело вздохнул и застыл.

Неужели он умер с ложью на устах?

Габриэль обернулся и увидел, что дверь в лачугу закрыта, а отец стоит, прислонившись к ней спиной. Долго ли он так простоял, много ли из последних слов старика расслышал, угадать было невозможно, однако, когда он посмотрел сначала на труп, а затем на сына, на его грубом лице проступила мрачная подозрительность, от которой Габриэль поежился, а первый вопрос, который задал Франсуа, когда снова приблизился к постели, был произнесен голосом, который при всем своем спокойствии обладал кошмарной многозначительностью:

— Что говорил твой дед о прошлой ночи?

Габриэль промолчал. Разум его словно оцепенел от всего услышанного, от всего увиденного, от всех ужасов и несчастий, которые еще предстояли. Нынешнее положение Габриэля было чревато такими чудовищными опасностями, что их невозможно было осознать. Он мог лишь смутно ощущать их сквозь бессильную усталость, которая обволокла его сердце, и словно бы внезапно напрочь утратил все свои способности, и физические, и умственные.

— Габриэль, сынок, или ты не только руку себе повредил, но и язык? – горько рассмеялся отец. – Я вернулся к тебе, спасшись чудом, а ты и слова мне не сказал. Неужели ты предпочел бы, чтобы на тот свет отправился я, а не этот старик? Он больше не слышит тебя – почему же ты не расскажешь мне, какой чепухи наговорил он тебе ночью? Не хочешь? Нет, расскажешь – я приказываю! – Он перешел комнату и снова встал спиной к двери. – Никто не выйдет отсюда, пока ты не признаешься! Ты же знаешь: мой долг перед церковью – немедленно пойти сказать священнику о смерти твоего деда. Если я не исполню этого долга, то только по твоей вине, запомни! Это из-за тебя я тут задерживаюсь, ведь я останусь здесь, пока мой приказ не будет исполнен. Слышишь, ты, идиот? Говори! Говори сейчас же или будешь повторять эти слова до самой смерти! Еще раз спрашиваю – что сказал твой дед нынче ночью, когда помутился умом?

— Он рассказал об одном преступлении, которое совершил другой человек, а деда мучила совесть, поскольку он все это время хранил его в тайне, – медленно и сурово отвечал Габриэль. – А утром он отрекся от собственных слов и с этим испустил дух. Но если ночью он говорил правду…

— Правду! – эхом повторил Франсуа. – Какую правду?

Он умолк, отвел глаза, затем повернулся к трупу. Несколько мгновений он простоял над телом, словно размышляя; он тяжело дышал и несколько раз провел рукой по лбу. Затем снова повернулся к сыну. За это краткое время он весь переменился: и выражение лица, и голос, и манера держаться – все стало иным.

— Да простит меня Небо! – произнес он. – Смешно даже подумать, как мог я в такой судьбоносный момент говорить и вести себя настолько глупо! Отрекся от своих слов, верно? Бедный старик! Рассказывают, когда человек не в своем уме, перед смертью к нему часто возвращается рассудок, и вот доказательство. Понимаешь, Габриэль, я и сам несколько не в себе, и понятно почему, – после всего, что было со мной ночью и что я застал дома утром. Можно подумать, ты и в самом деле отнесешься серьезно к бессвязным речам умирающего старика! Это же уму непостижимо! (А где Перрина? Почему ты велел ей уйти?) Понятно, что ты до сих пор в себя не пришел и не в духе и все такое прочее, ведь ночь у тебя выдалась трудная, с какой стороны ни взгляни. Наверняка ночью дед был совсем не в своем уме, боялся и за себя, и за меня. (Подумать только, Габриэль, разве можно было мне сердиться на тебя, если ты испугался диких стариковских выдумок? Кто угодно испугается!) Выходи, Перрина, выходи из спальни, как только тебе надоест там сидеть: рано или поздно тебе надо научиться спокойно смотреть на смерть. Пожмем друг другу руки, Габриэль, и на том и покончим – что было, то прошло. Не хочешь? Все сердишься на меня за то, что я тебе наговорил? А! Ничего, остынешь, пока я вернусь. Выходи, Перрина, у нас тут нет никаких секретов.