Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 408 – Уильям Уилки Коллинз

— Куда ты? – спросил Габриэль, когда увидел, что отец торопливо открывает дверь.

— Сказать священнику, что один из его прихожан умер, пусть сделает запись о смерти, – отвечал Франсуа. – Таков мой долг, и я обязан исполнить его, прежде чем отдыхать.

С этими словами он поспешно зашагал прочь. Габриэль едва не задрожал от злости на себя, когда обнаружил, что, едва отец повернулся к нему спиной, ему стало легче дышать, словно страшная тяжесть, давившая на его разум и тело, несколько убавилась. Какими бы ужасными ни были его мысли, все же к нему вернулась способность думать, а это само по себе было переменой к лучшему. Походило ли поведение его отца на поведение человека ни в чем не повинного? Неужели путаный отказ старика от собственных слов утром, в присутствии сына, можно считать более правдоподобным, чем обстоятельное признание, которое он сделал ночью, наедине с внуком? Вот какие страшные вопросы задавал себе сейчас Габриэль, невольно воздерживаясь от ответов. И все же эти сомнения должны быть развеяны – рано или поздно, любой ценой, пусть даже от разгадки этой тайны целиком и полностью зависит его будущая жизнь!

Был ли способ немедленно разгадать ее? Да, и только один – сейчас же, пока отца нет дома, пойти и посмотреть, что лежит там, в пещере под Купеческим столом. Если дед сделал признание, пока был в своем уме, ни убийца, ни его невольный сообщник ни разу после преступления не посещали это место (которое, насколько знал Габриэль, было надежно укрыто от ветра и непогоды), и хотя время наверняка уничтожило тело, кости и волосы жертвы должны были сохраниться и подтвердить истинность рассказа, если то была истина. Когда юноша пришел к этому убеждению, щеки его побелели, и он в нерешительности остановился на полпути от очага к двери. Потом с сомнением посмотрел на тело на кровати, и тут его внезапно захлестнула волна чувств. Габриэля охватило бешеное, лихорадочное нетерпение узнать самое худшее, не медля ни секунды. Перрине он сказал лишь, что скоро вернется, и попросил ее посидеть возле тела в его отсутствие, после чего выбежал из лачуги, не дожидаясь ее ответа, и даже не обернулся, когда закрывал за собой дверь.

К Купеческому столу вели две дороги. Одна, более длинная, вдоль прибрежных утесов, другая – прямиком через пустошь. Однако от второй дороги вскоре отходила еще одна, которая вела в деревню и к церкви. Габриэль испугался, что здесь его заметит отец, и направился по тропе вдоль берега. В одном месте тропа выгибалась в сторону суши, поскольку обходила одно из многочисленных святилищ друидов, которых в тех краях великое множество. Это святилище стояло на холме, и оттуда открывался вид на ту дорогу, которая вела в деревню, на то самое место, где она отходила от поросшего вереском гребня холма, по которому можно было пройти в сторону Купеческого стола. И там Габриэль различил фигуру человека, стоявшего спиной к берегу.

Человек был очень далеко, и Габриэль не мог сказать точно, кто это, однако он сильно напоминал Франсуа Сарзо – и нельзя было исключать, что это он и есть. Так или иначе, человек явно не мог решить, куда направиться. Когда он двинулся вперед, то поначалу сделал несколько шагов к Купеческому столу, но затем свернул к домам и церкви в отдалении. Дважды он передумывал и во второй раз простоял на развилке довольно долго, но потом, по всей видимости, решил идти в деревню.