Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 378 – Уильям Уилки Коллинз

— А его мать?

— Собрать сведения нелегко. Двери ее заперты, старый слуга окружил ее ревнивой заботой. В доме постоянно присутствует врач; по словам слуг, ее недуг затронул скорее разум, нежели тело. Больше я ничего не знаю.

После этого они оба некоторое время молчат, а затем встают со скамейки и шагают к дому.

— Вы уже думали, как подготовить сестру к рассказу обо всем случившемся? – спрашивает Ломак, когда видит огонек лампы, мерцающий в окне гостиной.

— Я подожду с этим и подготовлю ее, когда мы устроимся здесь, – пока не развеется ощущение праздника от нашего возвращения и не наладится прежняя, мирная повседневная жизнь, – отвечает Трюден.

Они входят в дом. Роза дает Ломаку знак сесть рядом с ней, ставит перед ним чернильницу и кладет перо и незапечатанное письмо.

— Я прошу вас о последнем одолжении, – улыбается она.

— Надеюсь, это не займет много времени, поскольку я с вами только до завтра, – парирует он, – а утром, когда вы еще не проснетесь, я буду уже на пути в Шалон.

— Подпишите, пожалуйста, это письмо, – продолжает Роза, по-прежнему улыбаясь, – а затем отдайте его мне, и я отправлю его по почте. Луи продиктовал его, а я записала, и теперь осталось только поставить вашу подпись, и дело будет завершено.

— Надеюсь, мне можно прочитать его?

Роза кивает, и Ломак читает следующие строки:

Гражданин Клерфэ!

С совершеннейшим почтением сообщаю, что дело, которое вы поручили мне в Париже, исполнено.

Кроме того, я прошу удовлетворить мою просьбу об увольнении с должности в вашей бухгалтерии. И вы, и ваш брат были неизменно добры ко мне, и это придает мне смелости надеяться, что вы обрадуетесь, узнав о причине моей отставки. Двое моих друзей настойчиво предлагают мне провести остаток дней своих под защитой их уютного крова, поскольку считают себя несколько обязанными мне. Беды минувших лет тесно сплели наши судьбы, и мы стали одной семьей. После всего пережитого я, как и любой на моем месте, нуждаюсь в покое у счастливого домашнего очага, а мои друзья всячески уверяют меня, что от всей души вознамерились поставить стариковское кресло у своего камина, и поэтому мне недостает решимости отказать им и отвергнуть их предложение.

Поэтому прошу вас принять мою отставку, о которой говорится в этом письме, а с ней – заверения в моей искренней благодарности и уважении.

Гражданину Клерфэ, торговцу шелком,

Шалон-на-Марне.

Прочитав эти строки, Ломак повернулся к Трюдену и хотел было что-то сказать, но губы не повиновались ему. Он посмотрел на Розу и попытался улыбнуться, но губы его лишь задрожали. Она окунула перо в чернила и вложила в его руку. Он склонил голову над письмом, чтобы она не видела его лица, но все же не спешил написать свое имя. Роза ласково положила руку ему на плечо и шепнула:

— Ну же, ну же, порадуйте Сестрицу Розу. Теперь она всем заправляет – ведь она вернулась домой.

Он ничего не ответил, склонил голову еще ниже, помедлил мгновение, а затем написал в конце свою фамилию тонкими дрожащими линиями.

Роза мягко забрала у него письмо. На бумаге виднелось несколько пятен от слез. Роза осушила их платком и посмотрела на брата:

— Это его последние слезы, Луи, мы с вами позаботимся, чтобы больше ему не пришлось плакать!

Итак, я рассказал историю Сестрицы Розы – по крайней мере, занимательную ее часть. Трое друзей до конца своих дней счастливо жили в домике на берегу Сены. Мадемуазель Клерфэ посчастливилось знать их до того, как Смерть посетила их маленькую семью и отняла старшего из ее членов, а это случилось нескоро. Ломака мадемуазель Клерфэ называет на своем несколько старомодном английском «отважным и великодушным» и утверждает, что он был добрым, приветливым и на удивление свободным от мелких капризов и предрассудков, свойственных старости, кроме одного: его невозможно было уговорить принять чашку вечернего кофе из чьих бы то ни было рук, кроме рук Сестрицы Розы.