Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 219 – Уильям Уилки Коллинз

— Ужин был превосходный, – вырвалось у него. При этом вид у доктора был такой, словно он сказал именно то, что хотел. – Просто великолепный ужин, мистер Блейк, право слово! – Он кивнул, улыбнулся и, как видно, решил, бедняга, что этой своевременной репликой ему удалось проявить находчивость и скрыть полную потерю памяти.

Картину доктор являл собой столь безотрадную, что, как бы ни был я заинтересован, чтобы он поскорей вновь обрел память, мне пришлось сменить тему и заговорить о местных новостях.

Тут он разговорился и с легкостью припомнил мелкие городские сплетни и скандалы – иные месячной давности. Лопотал он, как и полагается сплетнику, бойко, не закрывая рта, ничуть не хуже, чем в прошлом. В какие-то мгновения, однако, он вдруг осекался, смотрел на меня отсутствующим, полным тоскливого недоумения взглядом, потом брал себя в руки и продолжал говорить. Я безропотно сносил эту пытку (хуже нет, когда человек широких взглядов вынужден молча, покорно выслушивать новости провинциального городка) до тех пор, пока каминные часы не дали мне знать, что мой визит продолжается уже больше получаса. Посчитав, что я и без того принес себя в жертву, я встал и направился к двери. Когда мы обменивались рукопожатием, мистер Кэнди вновь, по собственной инициативе, заговорил о дне рождения Рейчел.

— Я так рад, что мы опять встретились, – сказал он. – Я и в самом деле собирался с вами поговорить, мистер Блейк. Поговорить о праздничном ужине у леди Вериндер. Как же мы тогда прекрасно провели время, просто замечательно провели время, вы не находите?

Повторив эту фразу, он, как мне показалось, был уже не столь уверен, как в первый раз, что я не заподозрил его в потере памяти. В глазах у него вновь появилось тоскливое недоумение; решив было проводить меня до дверей, он вдруг передумал, вызвал, позвонив в колокольчик, служанку и остался сидеть в гостиной.

Спускаясь по лестнице, я думал о том, что доктор и в самом деле собирался сказать мне что-то очень для меня важное, однако не нашел в себе сил это сделать. Усилие вспомнить, что он хотел мне сказать, было, скорее всего, единственным усилием, на которое была еще способна его ослабевшая память.

Когда, спустившись, я повернул в переднюю, отворилась входная дверь и у меня за спиной послышался вкрадчивый голос:

— Боюсь, сэр, что перемена, произошедшая в мистере Кэнди, вас не порадовала, правда же?

Я обернулся и очутился лицом к лицу с Эзрой Дженнингсом.

В дверях, выходивших на улицу, меня поджидала хорошенькая служанка доктора. Солнечные лучи проникли в прихожую и упали на лицо ассистента мистера Кэнди. Я повернул голову и на него посмотрел.

Беттередж был прав: внешность Эзры Дженнингса, с общепринятой точки зрения, к себе не располагала. Его цыганский цвет лица, впалые щеки, выдающиеся скулы, мутный, подернутый дымкой взгляд, странного вида двухцветные волосы, какое-то удивительное несоответствие лица и фигуры, отчего он казался одновременно старым и молодым, – все это при первой встрече производило впечатление крайне неблагоприятное. И все же нельзя было отрицать: Эзра Дженнингс каким-то непостижимым образом вызывал у меня неодолимую симпатию. Хотя мой жизненный опыт подсказывал, что в ответ на его вопрос мне следует признать перемену не в лучшую сторону, произошедшую с мистером Кэнди, после чего выйти из дома, Дженнингс тем не менее так меня заинтересовал, что я застыл на месте, предоставив ему возможность, какую он с очевидностью искал, поговорить со мной с глазу на глаз о своем работодателе.