Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 126 – Уильям Уилки Коллинз

Ну как было не простить человека со столь кроткой, неземной улыбкой?! Деловые вопросы первостепенной важности задавал он низким, бархатным голосом, обаяние которого невозможно передать. В действительности же панталон у нас собралось великое множество, мы были, можно сказать, ими завалены. Только я раскрыла рот, чтобы об этом сказать, как дверь вновь открылась и в комнату ворвалось олицетворение мирской тревоги, которое запечатлелось на лице мисс Вериндер.

Рейчел подбежала к дорогому мистеру Годфри с какой-то непотребной резвостью, волосы у нее торчали в разные стороны, лицо, на мой вкус, непристойно раскраснелось.

— Как же я рада видеть вас, Годфри! – обратилась она к кузену в эдакой (как ни горько об этом говорить) развязной манере, которая более пристала подросткам, нежели светской даме. – Жаль, что вы не привели с собой мистера Лукера. Вы ведь с ним теперь, после всего, что было, нарасхват, два, можно сказать, самых интересных человека в Лондоне. Тема эта болезненная, нездоровая, от этой истории впору содрогнуться такой упорядоченной натуре, как мисс Клэк. Ну да все равно. Расскажите же мне, что произошло на Нортумберленд-стрит, да во всех подробностях. Я знаю, в газетах писали не всё.

Даже дорогой, смиренный мистер Годфри унаследовал греховную сущность, доставшуюся нам всем от Адама. Пусть и в самой ничтожной доле, но, увы, унаследовал. Как же тяжело было мне видеть, что он берет руку Рейчел обеими руками и прикладывает ее к левой стороне своего жилета. Ведь этим он поощрял ее развязную манеру держаться, откровенную наглость, с какой она упомянула меня.

— Дражайшая Рейчел, – молвил он тем самым бархатным голосом, каким потряс меня, когда говорил о наших видах на будущее и о наших панталонах, – газеты сообщили вам все как было и сделали это куда лучше, чем сделаю я.

— Годфри считает, – заметила моя тетушка, – что мы слишком раздуваем это дело. Он ведь уже не раз повторял, что говорить об этом ему не хочется.

— Но почему?! – У Рейчел сверкнули глаза, она в упор посмотрела на мистера Годфри.

Он же бросил на нее взгляд, исполненный такого незаслуженного, ничем не оправданного снисхождения, что я, право же, сочла своим долгом вмешаться.

— Рейчел, дорогая, – мягко укорила я ее, – истинное величие и истинное мужество скромны всегда.

— Человек вы, по-своему, очень славный, Годфри, – не унималась Рейчел, не обращая на меня решительно никакого внимания и по-прежнему говоря с кузеном, как разговаривают между собой подростки, – но я убеждена, что никакого величия в вас нет и в помине, да и особого мужества тоже. И я точно знаю, если когда-то вы и отличались скромностью, то ваши обожательницы давным-давно избавили вас от этого похвального качества. По какой-то причине вы отказываетесь говорить о вашем приключении на Нортумберленд-стрит, и я хочу знать по какой.

— По той простой, легко объяснимой причине, – ответил мистер Годфри так же снисходительно, как и раньше, – что говорить об этом мне надоело.

— Надоело говорить на эту тему? Мой дорогой Годфри, вот что я вам на это скажу.

— Что же?

— Вы слишком много времени проводите в женском обществе и в результате усвоили две прескверные привычки – всерьез разговаривать о пустяках и лгать исключительно из удовольствия говорить неправду. С вашими обожательницами вы не можете говорить прямо. А вот со мной – извольте. Сядьте. У меня множество самых конкретных вопросов, на которые мне бы хотелось получить самые конкретные ответы.