Книга Дым над Берлином, страница 38 – Ориана Рамунно

— Если немножко потренируешься.

Йоиль запихал в рот последний ломтик хлеба и воскликнул:

— Это правда были волшебные дни!

— Я очень рад. – Эдмунд подался к нему, внезапно посерьезнев. – Однако с вылазками пора заканчивать. Сегодня ты страшно рисковал. Ей-богу, я повел себя как полный идиот. Смотри только Гуго ничего не говори.

Йоиль потупился. «Глупый крысеныш» – так его называли в Аушвице. Он не хотел вечно жить в страхе и прятаться, словно крыса.

— Изъян – в их головах, – провозгласил он, и Эдмунд вопросительно поднял брови. – Если следовать логике, нацисты видят, как я преспокойно гуляю по улице, и делают вывод, что я немец. Логично, да? Все евреи прячутся. Я выгляжу подозрительнее, если все время сижу дома.

— Это так не работает. Не здесь и не сейчас. Твоя безопасность – это не фокус. Рассказать, что случилось с тем веселым господином на фото?

Йоиль кивнул.

— Его казнили четыре года назад в тюрьме Плётцензее, куда он угодил, рассказав на концерте анекдот о Гитлере. Погиб из-за шутки, понимаешь? Приговорили к смерти за подрыв военной экономики и стерли его имя из всех фильмов, где он снимался.

— Но я же не…

Эдмунд не стал дожидаться, когда Йоиль закончит. Он молча развязал повязку, скрывавшую татуировку.

— Если кому-то взбредет в голову тщательнее проверить твой паспорт, одному богу известно, что произойдет. А уж если они найдут это…

Йоиль уставился на синие цифры. Их крохотная последовательность выносила ему приговор: он навсегда останется крысой.

Тихо падающий снег заметал колеса кибиток.

Дуда съежилась на подножке, завернувшись в бабушкину шаль. Перед ней лежал Марцан – голое поле с погибшей под снегом травой. Сапоги эсэсовцев так долго утаптывали землю, что Дуда была уверена: цветы не вырастут даже весной.

— Ты как? – К ней подошла мама.

Дуде не хотелось смотреть ей в лицо. Оно стало чужим. Щеки ввалились, словно кто-то высасывал мать изнутри, кожа посерела и, кажется, истончалась с каждым приступом кашля. Зубы совсем сгнили.

— Ночью за тобой придут, – шепнула мама.

— Не хочу я никуда уходить. – Дуда стиснула под шалью кулаки и зябко поежилась. – Не хочу без тебя.

— Какая ты красивая… И глаза, и волосы… Ты цветок, который никому не позволено растоптать.

Мамина ладонь, горячая, несмотря на холод, и шершавая, ласково погладила ее по щеке.

— Сказала же, не хочу!

— Они собираются стерилизовать девочек, а тебе как раз двенадцать. Я им не позволю.

— И что?! – Пересилив себя, Дуда посмотрела ей в глаза. – Подумаешь, стерилизовать. Ведь не убить же! Я хочу остаться с тобой!

— Ты еще маленькая, ты сама не знаешь, что говоришь. – Мама покачала головой, ее губы сжались в ниточку. – Вырастешь – поймешь. Здесь ты напрочь разучишься удивляться, мечтать… А это не про нас.

Дуда спрыгнула на землю, и снег тут же набился в деревянные сабо. Она сбегала за скрипкой и приложила ее к плечу. Ей не хотелось больше слушать всякие глупости. Робкая музыка вплелась в танец снежинок, в стон ветра, задувавшего в щели. Отца забрали несколько месяцев назад вместе с другими мужчинами, и никто не знал куда. Женщин стерилизовали, что бы это ни значило. Большинство из них либо умерло в лихорадке, душераздирающе крича по ночам, либо тихо увяло, как мама. Чему тут удивляться, о чем мечтать?