Книга Тени Гонконга, страница 27 – Кристен Лэш

И кстати о запахах. Чем это таким сладким пахло в доме Дяди?

Мне это напомнило тот случай, когда после сливовых дождей ма постелила одеяло под цветущими вишнями и трясла ветки, пока цветы не осыпались на одеяло. Но не успела она собрать цветы, чтобы потом что-то из них приготовить, как я сунула голову в цветочную кучу цветов и втянула носом воздух. Потом я несколько дней никаких других запахов не чувствовала. Все, что я ела, было на вкус как бумага.

Я останавливаюсь у бамбуковой ограды, чтобы оглядеться в последний раз, и перевожу взгляд на небо.

Там так мало звезд.

Куда они все делись?

Что это все же за место?

Кто-то хватает меня за плечо.

— Эй, отпустите! – кричу я.

Это Первая Жена. Она только притворялась слабой! На самом деле она очень сильная!

Теперь она хватает меня за руку, но не держит ее, а все сильнее и сильнее заламывает назад. Мне так больно, что кажется, будто станет легче, если она ее сломает. Первая Жена тащит меня обратно в дом. Нет, не просто в дом. Наверх.

Все выше, выше и выше.

И отрывисто сообщает, пока тащит меня за собой, что мы идем на чердак.

Тот самый, где, по словам Третьей Жены, прогнили доски.

Она тащит меня все выше по темным узким лестницам, пока мы не доходим до комнаты с некрашеными деревянными стенами, где нет ничего, кроме огромного безобразного платяного шкафа. В потолке есть окна, но они слишком высоко, не вылезешь. Это и есть чердак? Как зал почитания предков, только меньше? И темнее? Она же не оставит меня тут одну, правда? Не бросит меня? Я начинаю кричать, цепляюсь за нее, но она пинком отправляет меня на пол.

Голова у меня плывет, собственные крики звучат где-то далеко-далеко.

Она совсем не как бабуля.

Некоторые взрослые все-таки делают больно.

Она уходит. Запирает дверь за собой.

Я слишком хорошо помню звук запирающейся двери.

Я пытаюсь выговорить: «Выпустите меня, пожалуйста, выпустите!», но на самом деле просто все еще слишком громко кричу.

Звук ее шагов затихает вдали.

Все будет хорошо, нужно только закрыть глаза и не смотреть. Да, главное, не смотреть. В прошлый раз, когда меня заперли, проблема была именно в том, что я смотрела на то, что вокруг. Смотреть – вот главная ошибка. Я закрываю рот, и глаза тоже. Забавно, но я не плачу. Я заметила, что, когда кто-то смотрит, слезы у меня текут легко, но, когда я одна, они часто остаются во мне, впитываются внутрь. Становятся частью меня.

Наверное, это и значит «прогнивший».

Я крепко обхватываю себя руками, все еще стараясь закрыть все, что можно, но потом чувствую, что в кармане что-то колется.

Там что-то есть.

В прошлый раз, когда такое случилось, там оказалась бамбуковая крыса, которую мои сестры поймали у реки, и она так укусила меня за палец, что я думала, никогда ее не отдеру.

Я решаюсь чуть-чуть приоткрыть глаза, но глядеть только вниз.

Мешочек?

Мамин мешочек!

Должно быть, Старшая Сестра засунула мне его в карман до моего отъезда с па, а я даже не заметила.

Натренировалась на бамбуковой крысе, наверное.

Ох, а ведь если бы я не попыталась сбежать, если б я не надела это платье, Первая Жена выбросила бы его вместе с этим кусочком памяти о ма! Спасибо предкам! Я вытаскиваю мешочек из кармана и пытаюсь развязать шнурок, но он никак не развязывается. Я скатываю мешочек будто свиток, и шнурок просто с него соскальзывает.